Дремин

В 1980 году в Нью-Йорке Аркадий Ровнер и Виктория Андреева начали работу над публикацией «Антологии Гнозиса современной русской и американской литературы и искусства» (вышла в издательстве «Гнозис» в 1982 году). К ним примкнули два американских поэта, Юджин Даниел Ричи и Стивен Сартарелли. В то время к ним поступила подборка стихов различных поэтов, живших в Москве и Ленинграде, не публиковавшихся в советской печати в то время. Среди них были стихи одного молодого московского поэта, которые особенно привлекли их внимание. Человек,  принесший стихи, посоветовал редакторам, чтобы, ради безопасности поэта от советских карательных органов, они дали ему псевдоним. Поэтому они решили опубликовать эти стихи под псевдонимом "Степан Дремин". В качестве биографии поэта редакторы поместили следующий текст:
"Степану Дремину 30 лет [текст писался в 1982 году - ред.]. Московский поэт, сочетающий ностальгико-анакреотические темы с философской рефлексией, профетические ноты с мягкой интимностью, тонкое чувство стиля с романтической иронией. Первая публикация."
Эти стихи пользовались особым уважением и успехом, как редакторов «Антологии Гнозиса», так и многочисленных ее читателей.
Спустя 25 лет после выпуска Антологии Гнозиса в Нью-Йорке редакция журнала "Verbarium" решила опубликовать эту подборку стихов поэта с псевдонимом "Степан Дремин", чье настоящее имя неизвестно - известно, что он родился в 1952 году. Если
автор этих стихов вдруг обнаружит эту публикацию в этом журнале, мы хотели бы попросить, чтобы он связался с нами, и мы с радостью поместим его настоящее имя в нашем журнале.

В качестве иллюстраций помещены две картины Дана Марковича, передающие (как показалось составителю) художественными средствами два контрасных настроения, свойственные и стихам нашего неизвестного автора.

***


Ампир. Пейзаж сентиментальный
Именье. Скука. Дождь осенний.
Мелкопоместные соседи.
Глухие отзвуки баталий.

Малоприятные детали:
пожар, раненье, гибель друга,
Буонапарте под Калугой.
А я все это – мимолетно
забыл. Забыл – и слава Богу.
Тебя, гордячку, недотрогу
запомню в полуоборот,

так, чтобы в памяти осталась
не слов капризная картавость,
а твой капризный рот.

***

Такие, брат, дела.
Отсняты кадры драмы.
Массовка полегла
под Вязьмой и Ваграмом.

Но листьям в листопад
не след просить пардону.
А тот, кто Бонапарт,
стирает грим ладонью.

Длинна была война, –
как серый дождь осенний,
но снова спасена
статистами Рассея.

Все шли красиво в бой,
Но знаете, поручик,
Там дальше – про любовь,
Актер сыграет лучше!

***

Государство – да,
но, право же,
тебе ли
лечь под картечь
в сугробы декабря,
где нынче в полдень
розовые перья
александрийский ангел растерял.

Не над тобой
сегодня гнули шпагу,
не нам с тобой –
чертить на камне дни.
Так не завидуй
тем, кто сохранил
способность к необдуманному шагу

Нетрудно – о паркет разбить бокал,
пить за свободу, числиться в повесах.
Нас пожурят, а их –
а их повесят
перед лицом гвардейского полка.

Мы были – с ними,
начинали – вместе,
мы не хотим – в жандармы,
но – Бог весть…
И мелом на сукне рассчитан весь
долг чести.

***

Д.Маркович  Балкон

О.Б.

…А что печальнее всего
когда такая непогода –
мне негде, ангел, ждать прихода,
ждать появленья твоего.

не веря отзыву и знаку,
замками щелкает Москва.
Но ради звездного родства,
моя сестра по Зодиаку,

благоволи не замечать
как это глупо, непристойно,
что нет во всей первопрестольной
для нас ни дома ни ключа,

что нужно в городе воспетом,
в наиславнейшем на Руси, –
прощаться наскоро в такси
у Ленинградского проспекта.

Я только голову склоню,
Бог дал – болтали до рассвета,
теперь – спасибо и за это.
“Ты позвонишь?” – “Я позвоню”…

***

О.Б.

О Господи Боже, а кто виноват –
глаза отводили мне, что, ли,
когда на твоих ветряных жерновах
отборное племя мололи?

О Господи Боже, где я пропадал,
когда в ноябре и в апреле
в твоих парадизах, презрев холода,
янтарные яблоки зрели?

О Господи Боже, какие призы
в какие просаживал кости,
когда виноделы срывали с лозы
твои полновесные гроздья?

О Господи Боже, на чьем берегу,
которое солнце согрело,
когда дровосеки несли к очагу
твое кипарисное древо?

О Господи Боже, каким алтарям
молился словами какими,
пока в этом доме – другой повторял
ее настоящее имя?

***

Желтые листья плывут по реке
желтые листья шуршат под ногами,
райское древо стоит налегке
как подмосковная липа нагая.

Знаешь, мой ангел, в отмеренный срок,
жизнь накрутила такие спирали
Сколько всего впопыхах между строк
понаписала, а мы не стирали

слишком недолго вернуть на круги,
слишком нетрудно – сломать у начала.
Время течет, что песок из руки,
сколько нам раз эта птица кричала?

Веришь, мой ангел, во сне, наяву,
я вспоминаю, как мы говорили.
Если такое неповторимо,
как я теперь без тебя проживу?

***

Я твой кленовый обрывок, Отче.
Ветер осенний меня несет.
Много ли избранных? Я – из прочих,
Господом склеенная непрочно
черная птица, ни то, ни се,

ворон святого Иеронима,
голубь – не знаю куда – лети,
мне ли винить тебя, Отче милый,
что не донес меня до горнила,
что не ковал меня, а лепил?

Мягкая кукла с крестом нательным,
хоть в кружева ее облеки,
все не из лучших твоих изделий,
не из фарфора и не из ели,
не Дон-Жуан и не Арлекин.

Но – шутки ради, по доброте ли,
сделай подарок в день именин,
перелепи мне душу и тело,
перекрои меня, переделай
или пружину перемени.

***

Знамена ветром утренним раздуты
В осенний день – веселая игра –
на разных языках кричать ура,
или штыки на плеши и редуты.

Пролог не долог – в ссоре три царя,
И Дух Святой над полем воспаряя,
благословляет порознь все штандарты.
И мы – солдаты,
и они – солдаты.

Они умрут, оборонив каре,
и мы умрем, прорвав шеренги строя.
И мы – герои,
и они герои,
но сух язык тяжелых батарей,

реестр потерь,
протяжный счет картечи,
а нас зовет торжественная медь
под барабан
принять святую смерть
во славу всех воюющих отечеств.

Наш государь глядит из-под руки,
их государь гарцует на буланом,
но прежде, чем в атаку слать уланов –
пускай Господь смешает языки.

пусть нам родною станет речь иная,
и пусть уже ничто – ему и мне –
о той несуществующей стране
из милосердия не напоминает.

А после – в бой, в карьер, за рядом ряд
поэскадронно.
Сир, какая сцена –
уланы Понятовского летят,
врубаясь в польский корпус Беннигсена.


***

Будь проклят Рим, смешавший племена
в мычащее по-италийски стадо.
Мне от его величия не надо
ни рубища, ни макова зерна.

Будь проклят Рим, где мы с позавчера
не варвары, а граждане Вселенной,
где наши города, поля, селенья –
охапка дров для общего костра.

Будь проклят Рим, вскормивший нас свинцом
Заманчивой и гибельной идеи,
Что галлы, персы, греки, иудеи –
Один народ перед его лицом.

Будь проклят Рим, внушивший нам и им
необратимость этого слиянья.
За то, что он чинит благодеянья
не прошенный никем – будь проклят Рим.

Будь проклят Рим, за то, что мы немее
лесных зверей. За то, что наш язык
его слова произносить привык.
Будь проклят Рим – за то, что мы – ромеи…

***

Медный зверь. Гранитная держава
Мокрый ветер гонит снег лежалый
под копыта медного коня.
Медный горн скликает полк под знамя.
С ними Бог. Бог с ними и Бог с нами.
мартобря пятнадцатого дня.

Широка страна моя родная!
Кивера по ниточке равняя,
шпорами неистово звеня,
тяжкий крест берущие на плечи –
от тоски отчизны не излечат
мартобря пятнадцатого дня.

До обрыва вел слепцов незрячий.
Дождь сухой, парящий дождь горячий,
ровный счет картечного огня.
Господи, кто в праве, кто в ответе, –
Но спаси начавших на рассвете
мартобря пятнадцатого дня.

Широка страна моя! До края
кольцами железными играя,
повезут сегодня – не меня.
Матушка, мой свет, утри слезу мне,
Мы еще слабее и безумней
мартобря пятнадцатого дня.

Д.Маркович  Путники

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить