Мейстер Экхарт "О вечном рождении"

Мейстер Экхарт (1260 - 1327) - немецкий мыслитель, проповедник, один из наиболее выдающихся представителей средневекового христианского мистицизма.
Наиболее интересная с мистической точки зрения часть наследия Экхарта - это его проповеди, числом более шестидесяти, записанные ближайшими учениками или просто почитателями его таланта. Проповеди Экхарта производили потрясающее воздействие на современников, становясь заданием и загадкой, которую настоятельно хочется разрешить. Он нашел самые простые слова и самые ясные примеры для того, чтобы донести частицу своего опыта до слушателей. Даже в богатом на мистические откровения средневековье его тексты, основанные на личном мистическом опыте, выглядят неожиданными и яркими. Они перекликаются с православной мистикой св. Григория Паламы, более того – позволяют христианской культуре вступить в диалог с другими конфессиями, искать общее в сфере личностного опыта богопознания, обычно кажущейся интимно замкнутой.Когда в начале прошлого века начали интенсивно развиваться сравнительные исследования в области восточной и западной философии и мистики, то многим бросилось в глаза, до какой степени идеи Экхарта близки восточному типу эзотерического мировоззрения, в особенности дзэн-буддизму. Основатель дзэн-буддизма Бодхидхарма так сформулировал сущность дзэн - это "непосредственный переход к пробуждённому сознанию, минуя традицию и священные тексты". Не правда ли очень похоже на утверждение Экхарта, что "предельная опустошённость души необходима как основное условие принятия в неё Бога".

***

О ВЕЧНОМ РОЖДЕНИИ

Мы справляем здесь во времени праздник вечного рождения, которое Бог Отец непрестанно совершал и совершает в вечности, и празднуем это самое рождение, совершившееся во времени и в человеческой природе. Рождение это совершается всегда, говорить Августин. Но если оно происходит не во мне, какая мне от этого польза? Ибо все дело в том, чтобы оно совершилось во мне. Будем же говорить об этом рождении, как оно совершается в нас или, лучше сказать, в доброй душе.
В какой же области совершенной души произносит Отец свое Слово? Ибо все, что я говорю здесь, относится только к совершенному человеку, который шел и идет путями Божьими, но не к первобытному и неприготовленному человеку, потому что такому человеку это рождение – неизвестно и совершенно чуждо.
Так гласит слово мудрого человека: "Когда все вещи покоились в глубоком молчании, низошло в меня сверху с королевского престола сокровенное Слово". Об этом Слове будет эта проповедь.
"Среди молчания было во мне сказано сокровенное Слово". О Господи, где то молчание, и где то место, в котором изрекается это Слово?
Оно в самом чистом, в самом нежном, что есть в души, в самом благородном, в основе и в сущности души. Там – глубокое молчание, ибо туда не проникает ни одна тварь или образ; ни одно действие или познание не достигает там души и никакого образа не ведает она там, и не знает ни о себе, ни о другой твари.
Всякое действие душа исполняет с помощью сил. Все, что она познает, она познает разумом. Когда думает – пользуется памятью. Любит ли – любит волей. Так она действует посредством сил, а не сущностью. Всякое внешнее дело ее всегда связано с посредником. Только посредством глаз осуществляет она силу зрения, иначе силу зрения она не может создать или осуществить. И так во всех чувствах: она всегда пользуется каким-нибудь посредником для своих внешних действий.
Но в самой сущности нет действия. Ибо хотя силы, посредством которых она действует, вытекают из основы души, в самой основе – одно глубокое молчание. Только здесь покой и обитель для того рождения, для того, чтобы Бог-Отец изрек здесь свое Слово, ибо эта обитель по природе своей доступна только божественной сущности без всякого посредника. Здесь Бог входит в душу всецело, а не частью Своей. Здесь входит Он в основу души. Никто кроме Бога не может коснуться основы ее. Тварь не проникает в глубину души, она должна оставаться наружи, вместе с силами. Только здесь могла бы она созерцать свой образ, с помощью которого она сюда вошла и нашла себе приют.
Ибо когда силы души приходят в соприкосновение с тварью, они берут и создают ее образ и подобие, и вбирают это в себя. Так познают они тварь. Дальше этого тварь не может войти в душу; а душа приближается к твари лишь тем, что она сперва всецело принимает в себя ее образ. Только посредством осуществленного в воображении образа, она приближается к творениям, ибо образ есть нечто, что душа создает с помощью сил. Будь то камень, человек, роза или еще что другое, что она хочет познать, она всегда воспринимает образ, который она прежде получила от них, и таким путем она может с ними соединиться.
Но всегда, когда человек таким способом воспринимает образ, этот последний должен войти в него извне, через внешние чувства. Поэтому нет для души ничего более неведомого, чем она сама для себя. Один мудрец говорит; душа не может создать или получить своего образа, поэтому ей нечем познать себя самое. Ибо всякий образ приходит через внешние чувства: оттого она не может иметь своего образа. Поэтому она знает все, только не самое себя. Из-за отсутствия этого посредника ни о какой вещи не знает она так мало, как о себе самой.
Ты должен знать: она свободна внутри от всяких посредников и образов, в этом и заключается причина, почему Бог может без образа и подобия свободно соединяться с ней.
Ты не можешь не приписать Богу в самой высокой степени тех способностей, которые ты приписываешь мастеру, чем мудрее и сильнее мастер, тем непосредственнее осуществляется его депо, и тем проще оно. Человек нуждается во многих средствах для своих внешних дел. Многие приготовления необходимы, прежде чем он исполнит эти дела так, как он представил их себе. Светить – это искусство и дело луны и солнца – они исполняют это очень быстро. Как только прольют они свое сияние, в то же мгновение мир полон света во всех концах. Но еще выше – Ангел. Он в своем деле нуждается еще в меньшем количестве средств и пользуется еще меньшим числом образов. Верховный Серафим обладает еще одним единственным образом; все, что другие стоящие ниже его воспринимают во множественности, он постигает в едином.
Но Бог не нуждается вовсе в образе и не имеет его в Себе. Бог действует в душе без всякого средства, образа и подобия. Он действует в основе, куда не достигал никогда ни один образ, кроме Него Самого, кроме Его собственнейшей сущности. Этого не может ни одна тварь!
Ибо как рождает Бог Отец Своего Сына в душе? Как рождают и творения – в образе и подобии? Поистине нет! Но совсем так же, как Он рождает Его в вечности, и никак не иначе. Хорошо! Но как же рождает Он Его там? Видите ли: Бог Отец обладает совершенным прозрением Себя Самого и глубочайшим проникновением Себя Самого, только посредством Себя Самого, без всякого образа. И так рождает Бог Отец Своего сына в истинном прозрении Божественной природы. Таким и никаким иным образом рождает Бог Отец Своего Сына в недрах, в основе и сущности души и так соединяется с ней. Ибо, если бы здесь был образ, то не было бы истинного единства, а в истинном единстве заключается все ее блаженство.
Теперь вы могли бы сказать: "Ведь по природе души, в ней одни только образы". Нет, это не так, иначе душа никогда не была бы блаженной. Ибо Бог не может создать творение, которое дало бы тебе полное блаженство, иначе Он не был бы для тебя высшим блаженством и последней целью.
Его же природа и воля быть началом и концом всякой вещи. Никогда тварь не может быть блаженством. Так же мало может она здесь быть совершенством, ибо из совершенства и добродетели вытекает совершенная жизнь. Итак ты должен пребывать и жить в своей сущности и в своей основе, и там должен коснуться тебя Господь Своей простой сущностью без посредства и образа. Каждый образ предполагает и предлагает не себя. Он приводит к тому, образом чего он является. И так как мы имеем образ лишь для того, что снаружи и может быть воспринято только внешними чувствами, т. е. для творения, а образ приводит к тому, что он изображает, – невозможно, чтобы ты смог стать блаженным через какой-либо образ.
Что должен делать для этого человек, чем ему достичь и заслужить, чтобы это рождение совершилось и осуществилось в нем? Лучше ли, чтобы он как-нибудь этому содействовал с своей стороны в роде того, например, чтобы он думал о Боге и представлял Его себе, или чтобы он оставался в тишине, в покое, в молчании, и тогда Бог говорил бы и действовал в нем, а он лишь ждал бы Божьего дела? При этом я повторяю: этот глагол и дело Божие дается только добрым и совершенным людям, которые так вобрали и впитали в себя сущность всякой добродетели, что она излучается из всего существа их без всякого их к тому содействия; и прежде всего должна в них жить достойная жизнь и благородное учение Господа нашего Иисуса Христа!
Пусть они узнают, что лучшее и благороднейшее, к чему можно прийти в этой жизни, это молчать и дать Богу говорить и действовать в тебе. Когда все силы отрешены от своих дел и образов, изрекается то Слово. Потому и говорит он: "Среди молчания было сказано мне тайное Слово". Чем более ты способен отозвать все силы и позабыть все вещи и образы, которые ты когда-либо воспринял, чем более ты, следовательно, позабудешь творение, тем ближе ты к тому и тем восприимчивее. О, если бы ты захотел стать вдруг неведущим, даже захотел бы очутится в неведение твоей собственной жизни, как это случилось со Святым Павлом, когда он говорил: "Был ли я в своем теле или нет, этого я не знаю, это знает Бог"! – Тогда дух вобрал в себя все силы, так что тело перестало существовать для него, тогда не действовала ни память, ни рассудок, ни внешние чувства, ни силы, которым надлежит поддерживать и совершенствовать тело; жизненный огонь и жизненная теплота были удержаны, потому тело не потерпело ущерба, хотя он все же три дня не ел и не пил. Так же было с Моисеем, когда он постился сорок дней на горе и все же от того не ослабел; в последний день он был совершенно так же силен, как в первый. Так должен человек освободиться от внешних чувств, обратиться внутрь и погрузиться в забвение всех вещей и себя самого.
Об этом говорит один учитель обращаясь к душе: беги суеты внешних дел, беги и скройся от бурь внешних дел, как скрывается мысль, ибо они создают лишь несогласие.
Итак, если надлежит Богу сказать в душе Свое Слово, она должна пребывать в мире и покое; тогда Он изрекает в душе Свое Слово и Себя Самого, не образ, но Себя Самого! Дионисий говорит: Бог не имеет ни Своего образа, ни подобия, ибо Он по существу Своему все добро, вся истина, все сущее. В одно и то же мгновение Бог творит все Свои дела в Себе и из Себя. Когда Бог создавал небо и землю, не думай, что Он сегодня создал одно, а завтра другое. Правда, так пишет Моисей, хотя он конечно лучше всех знал об этом, но он сделал это ради людей, которые не смогли бы этого ни понять, ни охватить иначе. Только одно сделал для этого Бог: Он захотел, и они стали.
Бог действует без средств и без образов. Чем свободнее ты от образов, тем восприимчивее к Его воздействию; чем больше погружен в себя, в забвение, тем ближе ты к тому. К этому призывал Дионисий своего ученика Тимофея и говорил: милый сын Тимофей, ты должен с безмятежным чувством устремиться за пределы самого себя, душевных сил, за пределы образа и существа в сокровенный тихий мрак, дабы ты пришел к познанию неведомого сверхбожеского Бога! Для этого необходимо освобождение от всех вещей: ибо противно Богу творчество в образах.
Теперь ты спросишь: что же творит Бог в основе и сущности души? Этого знать я не в состоянии, ибо душевные силы могут познавать только в образах, причем воспринимают они и познают каждую вещь в ее особом образе: они не могут познать птицу в образе человека; и так как все образы приходят извне, то это остается для души сокрытым. И вот что для нее самое лучшее, это неведение, которое приводит ее к чудесному и заставляет ее искать его! Ибо она хорошо чувствует, что нечто существует, только не знает: что и как.
Когда человек постигает сотворенность вещей, сейчас же они утомляют его, и он обращает свой взгляд на что-нибудь новое; всегда есть у него стремление познавать эти вещи, и все же не может он остановиться на них; только такое непознаваемое познание удерживает душу и все же побуждает ее к исканию.
Потому один мудрец сказал: "Среди ночи, когда молчали все вещи, в глубокой тишине было сказано мне сокровенное Слово. Оно пришло крадучись, как вор". Как же разумеет он это: Слово, которое все же было сокрыто. – Ведь природа слова открывать то, что сокрыто? – Оно раскрылось и блестело, будто хотело мне что-то открыть и подавало мне весть от Бога; поэтому оно называется Словом. Но от меня было сокрыто, оттого сказано: "в тишине пришло Оно, чтобы открыться мне". Видите, потому и должно искать Его, что Оно сокрыто. Оно явилось и было все же сокрыто: Оно хочет, чтобы мы томились и вздыхали по Нем!
Святой Павел говорит: за Ним должны мы гнаться, пока не почуем Его, и не останавливаться пока не схватим Его! Когда он был восхищен на третье небо, где он услышал Бога и где видел все вещи, и снова пришел в себя, ничто из того не было им позабыто, но было в нем так глубоко, сокровенно в основе, что разум его не мог достичь того: это было закрыто от него. Поэтому он должен был искать и преследовать это – внутри себя самого, не вне себя. Это совсем внутри, не снаружи; совсем внутри! И оттого что он это сознавал, сказал он: Я уверен в том, что ни смерть, ни какое страдание не разлучат меня с тем, что я нахожу в себе.
Об этом сказал один языческий мудрец другому прекрасное слово: Я ощущаю, в себе нечто, что сияет в моем разуме, я вполне ощущаю, что это есть нечто, а что это, я не могу постичь; но мне кажется, что если бы я постиг это, я узнал бы всю истину! Тогда другой ему ответил: Хорошо! держись этого, ибо если бы ты мог постичь это, ты получил бы всю совокупность добра и вечную жизнь. В этом же смысле выражается и святой Августин: Я сознаю нечто, что реет и светится перед моей душой; если бы это достигло во мне совершенства и постоянства, это была бы вечная жизнь! Оно таится и все же возвещает о себе. Приходит же оно воровским образом, чтобы отнять и украсть у души все вещи. А все же немного открывается оно и показывается, чтобы очаровать душу и привлечь ее к себе и похитить и отнять у нее ее самое.
По этому поводу говорил пророк: "Господи, отыми у них их дух и дай им взамен Свой дух". То же разумела и любящая душа, когда говорила: моя душа растаяла и расплавилась, когда любовь изрекла свое слово; когда она вошла, я должна была исчезнуть. То же разумел Христос, когда говорил: "Кто оставляет что-либо ради Меня, тому воздается во сто крат, кто хочет обладать Мною, тот должен отказаться от себя и от всякой вещи, и кто хочет Мне служить, должен за Мною следовать; не должен он больше преследовать своего".
Теперь ты скажешь: ах, сударь, вы хотите извратить естественную жизнь души! Такова ее природа, что она познает внешними чувствами и в образах, хотите ли вы нарушить этот порядок? – Но что ты знаешь о том, какие возможности заложены Богом в человеческой природе, которые еще не до конца описаны, больше того – которые сокрыты? Ибо те, что писали о возможностях души, не пошли дальше того, к чему привел их естественный разум: ни разу не дошли они до самой глубины. Оттого многое должно было быть сокрытым для них и осталось им неизвестным. Поэтому говорит пророк: я хочу сидеть и молчать, и слушать хочу, что Бог говорить во мне. Оттого, что так сокровенно оно, оттого пришло это Слово в ночи, во мраке.
Святой Иоанн говорит: "Свет во тьме светит; в Свое пришел Он, и все, которые, приняли Его, стали властию Сынами Божиими". – "Ибо была дана им власть стать Сынами Божиими".
Заметим же себе пользу и плоды этого тайного слова и этого мрака! Сын Небесного Отца не Один рождается из этого мрака, который принадлежит Ему; но и ты рождаешься там, как дитя того же Небесного Отца и никого иного; и тебе дает Он власть. Видите, как велика эта польза! Всякая истина, которой когда-либо учили и будут учить учителя вплоть до конца мира, проистекает из их собственного разума; они же не постигли ни капли из того знания, из той глубины. Пусть то будет названо незнанием, неведением, в нем все же больше, чем во всяком внешнем знании и ведении. Ибо это неведение отвлекает и уводит тебя прочь от всего познанного и прочь от тебя самого.
Это разумел Христос, когда говорил: "Кто не откажется от себя, и не оставит отца и матери, и не будет вне всего этого, тот не достоин Меня". Как будто бы Он говорил: кто не отвергнет всего внешнего, творений, тот не может ни быть зачатым, ни рожденным в этом божественном рождении. Когда ты лишишься себя самого и всего внешнего, тогда воистину ты это найдешь.
И воистину верю я и уверен в том, что человек, который тверд в этом, никогда не может быть разлучен с Богом.
Я утверждаю, что он не в состоянии впасть в смертный грех. Скорее претерпит он постыднейшую смерть, чем впадет в какой-либо смертный грех; как и делали святые. Даже простительного греха не могли они совершить, ни сознательно допустить его в себе или в других, если они могли его отвратить. Так увлечены, очарованы они этим путем, так освоились с ним, что и не захотели бы обратиться к другому: все чувства и силы их обращены к одному.
В этом рождении, да поможет нам Бог, сегодня вновь рожденный человеком, дабы мы, бедные дети земли, родились в Нем божественно; да поможет Он нам в этом во веки веков! Аминь.
О СОЗЕРЦАНИИ БОГА И О БЛАЖЕНСТВЕ

"Во свете твоем, Господи, мы узрим свет!" — говорит царь Давид.
Много толкуют учителя о том, каким образом человек должен созерцать Бога. Обыкновенно говорят, что это должно происходить "в сиянии Славы. Мне же такое понимание кажется спорным и неустойчивым. Мне уже приходилось раньше говорить, что человек носит "свет" в себе самом, это его действенный разум: он должен быть светом, в котором человек, переживая блаженство, созерцает Бога.
И вот каким образом они хотят это доказать: как существо сотворенное, каков он и есть, человек находится в состоянии несовершенства, так что он, по природе своей, может познавать Бога, как может познавать Его творение, а именно в образах и ликах, что я доказывал раньше; выйти же из себя самой при помощи лишь одной природной способности душа не может; это должно, скорей, случиться в условиях сверхъестественных, именно в "сиянии Славы"!
Этому противоречит понятие, о котором я теперь хочу говорить. Святой Павел сказал однажды: "благодатию Божьею я есмь то, что есмь"! (Он говорит "благодатию", а не то, что он сам благодать; это не одно и то же!). Но всем известно, что всегда лик дает веществу его сущность. Что такое благодать, это определяется учителями различно; я говорю, что она есть ничто иное, чем просто "свет, непосредственно изливающийся в душу из природы Бога": она есть сверхъестественный облик души, через который Он дал ей сверхъестественную сущность.
И хотя я высказал мнение и придерживаюсь его, что душа одним своим природным действием не может выйти из себя, все же она может это силой благодати, через которую даруется ей сверхъестественная сущность. Но при этом вы не должны забывать, что благодать сама не действует. Также возносит она и душу превыше всякого действия. Но хотя даруется благодать лишь сущности, воспринимается она также и силами души. Ибо, если вообще надлежит душе что-либо тут делать, она нуждается в благодати, чтобы силою ее выйти из собственного действия (как познание и любовь).
Когда таким образом душа готова взлететь сама над собой и войти в ничто, где нет ни ее самой, ни ее действия, тогда она "в благодати". Напротив, быть самому "благодатью", означает то состояние, когда душа действительно себя опередила, себя одолела, когда она пребывает в своей чистой беспредельности и сознает одну лишь себя — как Бог! Знайте — и это также верно, как то, что жив Бог! — покуда душа будет еще в состоянии сознавать себя, как нечто сотворенное и природное, и действовать сообразно этому, до тех пор не стать ей самой "благодатью", — но она может быть "в благодати". Ибо для этого надобно, чтобы душа была свободна от всякого действия, как внутреннего, так и внешнего, как свободна от него "благодать", незнающая никакого делания, — это то самое, о чем святой Иоанн говорит так: "и от полноты Его все мы приняли и благодать на благодати", именно надо сначала быть в благодати, чтобы потом стать самой благодатью. Высшее действие благодати — привести душу к тому, что есть она сама!
Благодать похищает у души ее собственное действие и также похищает у нее ее собственное существо! В этом самоопережении душа поднимается над "естественным светом", свойственным только творению, и вступает в непосредственное сношение с Богом.
* * *
Я хочу, чтобы вы хорошо меня поняли; я приступлю теперь к мысли, о которой никогда еще не говорил. Достойный Дионисий замечает: "как только для духа перестает существовать Бог, так нет для него и первообраза, представляющего его вечную первопричину".
Я утверждаю и теперь утверждаю: только одно дело совершал Бог извечно. В этом деле — для Себя Самого — положил он и начало души, но душа, ради излишества, утратила, таким образом, тождество с Богом и стала чуждой своему собственному подобию.
А, между тем, это она, в своем бытии твари, создала "Бога", — Его не было прежде, чем душа не стала творением. Раньше я говорил: "Я причина тому, что Бог есть "Бог", Бог существует благодаря душе, но божество — Он Сам через Себя. Пока не было творений и Бог не был Богом; но, несомненно, был Он божеством, так как это имеет Он не через душу. Когда же найдет Бог уничтожившуюся душу, такую, которая стала (силой благодати) ничто, поскольку она самость и своеволие, тогда творит в ней Бог (без всякой благодати) Свое вечное дело и тем6 вознося ее, извлекает ее из ее тварного бытия. Но этим уничтожает в душе Бог Себя Самого и таким образом не остается больше ни "Бога", ни "души". Будьте уверены, это — самое существенное свойство Бога! Если достигла душа того состояния, что стала способна страдательно воспринимать действие Бога, тогда ей и не надо иметь больше Бога! Тогда она вновь вечный прообраз, в котором вечно созерцал, ее Бог, тогда она вновь Его вечное Слово! — Итак, когда Дионисий говорит: "нет больше Бога для духа", под этим разумеет он то, что я только что изложил.
Теперь можно спросить: в том состоянии, когда душа стала вновь своим вечным прообразом, — есть ли она — тот "свет", о котором говорит Давид: "в нем должна она узреть свет вечный!" Мы отвечаем: нет! не в этом свете должна узреть душа тот вечный свет, что сделает ее блаженной. Ибо — так сказал достойный Дионисий — "и его вечный прообраз уничтожится для духа". Я хочу это пояснить, чтобы вы это лучше поняли.
Лишь только дух совершит свой полет из себя, при чем уничтожится он, как образ творения, и через то (как я уже сказал) освободится от Бога, так тотчас и душа, став вновь своим вечным прообразом, прорвется через этот свой прообраз в сущность, — поскольку она обнаруживается в Отце. Таков смысл изречения. И так протекают через душу все вещи, возвращаясь к отцу, Который, как начало Своего вечного Слова, есть также и начало всех творений.
Теперь вы могли бы спросить, есть ли этот "свет", то есть Отец, тот самый свет, в котором дух созерцает вечный свет? Я отвечаю: нет! А теперь слушайте хорошенько!
Только Бог творит и создает дела; Божество не действует и не знает творческой деятельности. Что же касается моего вечного образа, то для него Бог не есть "Бог", ибо тут Он не является творцом; тут душа моя приравнивается "Отцу". Ибо мой вечный прообраз (по отношению к Божеству — "Сын") во всем равен Отцу. — Но в Священном Писании сказано: "ничто не равно Богу"! Таким образом, чтоб стать равной Богу, не должна ли душа обратиться в Ничто ? Это предположение совершенно верно! И все же мы должны заметить: где есть равенство, там нет единства, ибо равенство "посягает" на единство, и где есть единство, там нет равенства, ибо равенство пребывает в разделении и многообразии. Где есть равносущность, там нет единосущности! Я не равен самому себе, я — един, это одно и то же, что я есмь. Так и Сын в Божестве: поскольку Он Сын, Он равен Отцу, но не одно с Ним. Где отец и Сын одно в единстве божественного существа, там нет больше равенства. В этом единстве Отец никогда не знал о Сыне, ни Сын об Отце, ибо там нет ни Сына, ни Отца, ни Духа Святого. Когда же душа достигла Сына — вечного своего прообраза, в котором она равна "Отцу", — тогда пробивается она через вечный прообраз и устремляется вместе с Сыном за пределы всякого равенства, овладевая, вместе с лицами божества, единством сущности. "В свете Твоем, Господи, мы узрим свет!", — сказал Давид. — Это значит: в свете божественной единосущности должны мы созерцать божественное существо и все его совершенство, как открывается оно в выявлении Лиц и в единстве сущности. Святой Павел говорит: "мы должны быть перенесены из сияния в сияние, и стать равными Ему". Это значит: "из света сотворенного перенесены мы будем в сияние не сотворенное божественной сущности"; и "пребудем, как Он".
"В нем живы все творения", — говорит святой Иоанн: в то время как Отец созерцает Сына Своего, все творения отображаются в Сыне, живые. Это и есть истинная жизнь творений. Но в другом месте Иоанн говорит: "блаженны мертвые, умершие в Боге". Кажется великим чудом, что в Том умирание, Кто Сам сказал про Себя, что Он есть жизнь. Но вникните глубже! Душа пробивается сквозь свой вечный образ и впадает в чистое ничто своего вечного образа, это называется "умиранием" духа!
Умирание есть не что иное, как "лишения жизни". Когда душа увидит, что всякая определенность так или иначе приводит к многообразию и разобщению вечного образа с Единством, тогда Дух переживает смерть своего "я", ради своего вечного прообраза; и разбивает свой вечный прообраз и остается лишь в единстве своей божественной сущности. Это — "блаженные мертвые, в Боге умершие". Никто не может быть погребен и блажен в божестве, если раньше не умрет для Бога, возвратившись к своему вечному прообразу, как я уже сказал. Наша вера говорит: "Христос воскрес из мертвых", — Христос воскрес из Бога в Божество, в единство божественной сущности. Так и христианская душа, так и все разумные души. Когда умрут они и для своего вечного прообраза, тогда воскреснут они из этой смерти в Божество и насладятся на этой высоте всеми благами, всею полнотою божественной сущности, где дух пребывает блаженным!
Теперь слушайте о переживании блаженства! Блажен только Бог в Себе Самом. И все творения, которых Он хочет сделать блаженными, должны быть блаженны тем же блаженством и так же, как Бог. Да будет вам известно, что в этом единстве дух возносится над всеми существами, даже над своим собственным вечным существом, над всем мирозданием и над всяким равенством, которое он сохраняет ее Отцом в своем вечном образе, и вместе с Отцом возносится в единство божественной сущности, где Бог постигается, как одно целое.
В этом переживании дух перестает быть творением, ибо он сам тогда "блаженство": он одно существо, одно естество с Божеством, и в то же время свое собственное блаженство и всех творений. Да, я утверждаю: если и допустить, что Бог сделал бы то, чего сделать не может, и дал бы испытать безусловную полноту блаженства духу, покуда он был бы еще творением, тогда невозможно, чтобы Бог оставался для него "Богом", и чтоб дух был при этом блажен и таковым оставался. Если бы кто-нибудь был на небе и увидал всех святых, каждого в его блаженстве, тот ничего бы не нашел сказать о святых, а только о Боге. Блаженство, это всегда Бог; и каждый, кто блажен, тот в переживании блаженства — Бог и божественное естество, и существо Божье. У святого Павла сказано: "кто говорит, что он есть нечто, когда он ничто, тот самого себя обманывает": в переживании блаженства человек становится ничто и все сотворенное становится для него ничто! Относительно этого достойный Дионисий говорит: "Господи, приведи меня туда, где Ты — ничто!" Это значит: "приведи меня, Господи, туда, где Ты превышаешь всякий сотворенный разум". Бог, говорит святой Павел, живет в свете, которого никому не достичь. Это значит: нельзя познать Бога ни в каком сотворенном свете.
Бог есть Ничто, говорил Дионисий. Под этим можно разуметь то, что у Августина выражено так: Бог есть все. Это значит: в Нем нет ничего! А когда Дионисий говорит, "Бог есть Ничто" — это значит: никаких "вещей" нет у Него! Поэтому должен дух подняться над вещами и всякой вещественностью, над всяким ликом и образом, даже над сущностью и над подобием сущности. Тогда проявится в нем полная действительность блаженства, обладать которым дается существу как творящему разуму!
Как я сказал, человек созерцает Бога уже в этой жизни с той же полнотой и бывает блажен совершенно в той же мере, как и после этой жизни. Это многим людям покажется удивительным. Поэтому приложите все старание, чтобы понять меня! Творящий разум проистекает из вечной правды и заключает в себе по-своему все, что Бог в себе заключает. И также постигает этот благородный, божественный, этот "творящий разум" самого себя лишь самим же собою, подобно Богу. По своему происхождению и по сущности бытия он есть, безусловно, Бог; "творением же, напротив, становится он после того, как выделится для обособления". Этот разум теперь в нас, несомненно, так же прекрасен, как и по окончании этой жизни. Но можно спросить или сказать: какое же тогда различие между этой жизнью и той, что должна наступить после этой? Я отвечаю так: этому разуму присуще равное блаженство, как и Богу, но теперь этот разум пребывает в нас сокрытым.
Наша жизнь здесь, на земле, устроена всецело так, что Бог и все вещи познаются нами лишь как возможность. По окончании же этой жизни, когда мы освободимся от тела, эта возможность преобразится в полную действительность блаженства, как то присуще творящему разуму. Но это "преображение" не сделает переживание блаженства более совершенным, нежели оно теперь. Ибо творящий разум не может никоим образом увеличиться в нас; ему невозможно получить более того, что уже заключено в нем по природе его. Поэтому, когда мы станем блаженны, возможность станет в нас действительностью, и мы будем вкушать только истинное блаженство, как оно свойственно божественной сущности. И так это разумел Давид, говоря: Господи, в свете Твоем узрим свет. Вместе с божественной сущностью должно также стать нашим и совершенство божественной сущности, а в этом одном — все наше блаженство, — здесь, как благодать, — там, как полное обладание сущности.
О СТРАДАНИИ

Один учитель говорит: "О, щедрый Бог, как хорошо мне будет, если моя любовь принесет тебе плоды!"
Господь говорит каждой любящей душе: Я был ради вас человеком, если вы не станете ради Меня богами, то будете ко мне несправедливы. Моей божественной природой обитал Я в вашей человеческой природе, так что никто не знал Моей божественной власти и Меня видели странствующим, как всякого другого человека. Так и вы должны скрыть вашу человеческую природу в Моей божественной природе, дабы никто не узнал в вас вашей человеческой слабости, и ваша жизнь стала божественной, так что не признавали бы в вас ничего кроме Бога.
А это не произойдет оттого, что мы станем говорить сладкие слова и делать духовные ужимки и пребудем в духе святости; если слава о нас далеко разнесется, и мы будем любимы, как друзья Божьи, или если мы будем так избалованы Богом и изнежены, что нам покажется, будто Бог забыл все созданья, кроме нас одних, и мы вообразим себе, что все, чего мы ни пожелаем, сейчас же случится. Нет, это не так! Не этого требует от нас Бог: нет, не так это!
Он хочет, чтобы мы оставались свободными; чтобы нас не трогало, если о нас говорят, будто мы лживые и неправдивые люди, и тому подобное, чтобы лишить нас доброго имени; и не только, если о нас дурно говорят, но и дурно против нас поступают и отнимают у нас поддержку, в которой мы нуждаемся для наших жизненных потребностей, и вредят нам не только в вещах божественных, но вредят и нашему телу, так что мы заболеваем или подвергаемся тяжелому телесному страданию. И когда мы желаем во всех наших делах лучшего, что мы только можем придумать, люди обращают это в самое дурное, что только они могут придумать; и если мы терпим это не только от людей, но и от Бога, когда Он отнимает у нас утешение Своего присутствия и как бы воздвигает стену между Собой и нами, и когда мы прибегаем к Нему в наших скорбях за утешением и помощью, Он как будто закрывает глаза и не желает ни видеть, ни слышать нас и оставляет нас одних в нужде и борьбе, как был оставлен однажды Своим Отцом Христос: вот видите, тогда должны бы мы были укрыться в Его божественной природе, и в нашей неутешности стоять непоколебимо на том, чтобы не помогать себе ничем другим, кроме слов: "Отче, да будет воля Твоя надо мной".
Бог, это существо, которое можно познать лучше всего через "ничто". – Как так через "ничто"? – Отказываясь от всяких средств, и не только отказываясь от мира и приобретая добродетель, но добродетель должен я оставить, если хочу познать непосредственно Бога; не то, чтобы я должен был отказаться от добродетели, нет, но добродетель должна по существу обитать во мне, а я должен стать выше добродетели. Когда таким образом человеческая мысль не касается больше никакой вещи, она впервые касается Бога.
Один язычески мудрец говорит, что природа не имеет власти над природой. Поэтому Бог не может быть познан никакой тварью. Если же Он должен быть познан, то только в свете, который выше природы.
Мудрецы спрашивают: отчего происходит то, что Бог, поднимая душу превыше ее самой и превыше всякой твари, и возвращая ее к Себе, не поднимает на высшую степень и тела, чтобы оно не нуждалось в земном?
На это отвечает один учитель, кажется, св. Августин, и говорит: Когда душа достигает соединения с Богом, тогда только впервые достигает тело того совершенства, при котором оно может наслаждаться всеми веществами во славу Божью. Ибо ради человека проистекли все создания, и то, чем разумно может наслаждаться тело, не есть для души падение, но возвышение ее достоинства. Ибо тварь не может найти более благородного пути, чтобы вернуться к своему источнику, чем верного человека, который позволяет своей душе на миг поднять его до воссоединения с Богом.
Ибо нет тогда препятствия между Богом и душою; и поскольку душа следует за Богом в пустыню божества, постольку тело следует за возлюбленным Христом в пустыню добровольной бедности; и как душа соединена с божеством, так соединено тело с действием истинной добродетели во Христе. И Отец небесный может сказать: "это Сын Мой возлюбленный, в котором к Себе Мое благоволение", ибо Бог не только в душе родил Своего Единородного Сына, но и душу самую родил Своему Единородному Сыну.
Воистину, из самой глубины сердца! Человек, какое страдание может быть для тебя слишком горьким и жестоким, если ты видишь, что Тот, который был в образе Бога, в свете Своей вечности, в сиянии святых, и который был рожден прежде луча и всякого естества Божьего, что Он приходит в тюрьму и в тиски твоей загрязненной природы, которая настолько нечиста, что все вещи, какими бы чистыми они не приближались к ней, становятся в ней нечистыми и зловонными, и Он все же захотел ради тебя погрузиться в нее?
Существует ли что-нибудь, что бы не сладко было тебе выстрадать, если ты перечтешь все горести твоего Господа и Бога, и когда ты вспомнишь все горе в позор, упавшие на Него?
Какой позор и поругание терпел Он от князей, и рыцарей, и злых рабов, и от тех, что проходили взад и вперед по дороге перед крестом?
Поистине, какое великое, невинное милосердие и подлинная любовь, которая нигде не являлась мне с такой совершенной подлинностью, как здесь, где сила любви вырвалась из Его сердца.
Поэтому сделай себе узел из всяких страданий твоего Господа и Бога, и пусть он пребудет всегда между грудей твоих. Взгляни на Его добродетели и рассмотри их. Как усердно думал Он о твоем спасении во всех Своих делах!
Смотри, чтобы той же платой заплатить Ему за Его постыдную, позорную смерть и страдальческую природу, которой Он мучился без вины за твою вину, как будто бы то была Его собственная вина, как Он Сам и говорит в пророках о Своем страдании. "Смотрите, это претерпеваю Я ради Моей вины". О плоде же своих дел говорит Он так: "Смотрите, этим богатством должны вы обладать в награду за дела ваши"; и называет наши грехи Своими грехами, а Свои дела нашими делами, ибо Он исправил наши грехи, как будто бы Он Сам их сделал, и мы имеем награду за Его дела, как будто бы мы их сделали.
И это должно делать ничтожной нашу тяготу, ибо добрый рыцарь не жалуется на свои раны, когда он созерцает короля, который ранен вместе с ним. Он предлагает нам напиток, который сперва испил Сам.
Он не посыпает нам ничего такого, чего бы сперва Сам не сделал или не выстрадал. Поэтому мы должны питать большую любовь к страданию, ибо Бог ничего иного и не делал, пока был на земле. Дай Бог, чтобы мы преобразили и потеряли нашу человеческую природу и все наши слабости в божественной природе, так, чтобы в нас нельзя было найти ничего, кроме чистого Бога! Аминь.
МАРИЯ И МАРФА

"Случилось так, что на пути Своем вошел Иисус в одно селение; здесь женщина, по имени Марфа, приняла Его к себе; у нее была сестра, по имени Мария, которая села у ног Господа и слушала слово Его. Марфа же хлопотала и служила Господу". (От Луки 10, 38).
Три вещи влекли Марию сидеть у ног Иисуса Христа: Его божественная благость растрогала ее душу, она была во власти могучего, неизъяснимого и страстного желания: куда влеклась она, Сама не знала; желалось ей, чего? Она не знала. Еще манили Ее сладкая отрада и восторг, которые черпала она из вечных слов Христовых. Три причины побуждали и Марфу хлопотать и служить Христу: во-первых, ее старшинство и изощренная до крайней степени в работе над собой ее душа; это давало ей уверенность, что никто не может служить лучше ее. Затем мудрое понимание, к каким ближайшим делам любви прилагать дело рук своих. Наконец, в-третьих, исключительное достоинство милого Гостя.
Каждому человеку, так говорят учителя, Бог готов откликнуться с духовной или чувственной стороны, смотря по тому, с какой стороны человек горячее призывает Его. Удовлетворяет ли нас Бог, как существ разумных, или же как чувствующих, – да будет это сказано всем чадам Божиим, – происходит это двояко.
Утоление чувства состоит в том, что Бог дарует нам утешение, восторг и ободрение (но постоянно искать этого утешения угодники Божии не должны). Это есть дело чувства; напротив того, удовлетворение разума есть нечто чисто духовное. Я разумею здесь такое состояние, когда никакой восторг души не может склонить ее высочайшей вершины; чувство блаженства ее не затопит, напротив, еще более могучей вознесется она над ним. Тогда лишь находимся мы в состоянии духовного удовлетворения, когда эти колебания чувств нашего преходящего существа не в силах поколебать вершину нашей души. К преходящему я отношу все, что мы воспринимаем чувством, за исключением Бога.
"Господин, говорит Марфа, скажи ей, чтоб она помогла мне!" Не из ненависти говорит она это, но в порыве нежности, обуявшей ее. Ибо действительно так нужно это назвать: порывом нежности или милым задором.
"Как так?"
Она видела, что Мария всецело была поглощена упоением блаженства. Она знала свою Марию лучше, чем Мария ее, – для этого она довольно долго жила. Жизнь приносит самые ценные познания того, что нам дано на земле, жизнь учит ценить высокие и просвещающие чувства больше всего того, что, за исключением опять-таки Бога, может когда-либо быть даровано нам в этой жизни. Ее поучение значительно яснее того, что может дать даже просветление разума: этот свет вечности возвещает нам всегда лишь о нас и о Боге вместе, а не о нас только без отношения к Богу! Когда же имеешь перед глазами лишь себя, тогда лучше различаешь, что кому надлежит, а что нет. Тому пример нам святой Павел, а также языческие мудрецы. Святой Павел видел в восхищении своем Бога и себя самого, как бы слившимся с Богом духовным образом. И все же не доставало ему необходимого прозрения, чтобы без того наипоследнего иметь ясное представление о каждой добродетели. И это потому, что не упражнялся он еще в делах. Те же мудрецы, наоборот, поднялись через упражнение в добродетели на такую высокую ступень познания, что имели более ясное представление о каждой добродетели, нежели Павел или другой святой, впервые испытавший восторг.
На этой же ступени стояла и Марфа; оттого и ее обращение: "Господин, скажи, чтобы она помогла мне!" надо понимать: моя сестра воображает себе, что она уже может все, чего бы только ни пожелала, только оттого, что так хорошо ей сидеть, приютившись подле Тебя.
Однако, посмотрим, так ли оно: "Вели ей встать и уйти от Тебя!" Это было скорее шуткой, а не серьезными словами. Мария была так полна мечты, ее влекло куда, она не знала, желалось ей чего? сама не знала! Мы слегка подозреваем эту милую Марию в том, что она сидела так у ног Господних, больше чтоб испытывать это состояние, нежели ради духовной жажды! Вот почему обращение Марфы: "Господин, скажи, чтоб она встала!" Она боялась что сестра предастся сладостным чувствам и остановится на этом.
Тогда Христос, отвечая ей, сказал: "Марфа, Марфа! Ты заботлива, ты хлопочешь о многом; а нужно одно! Мария избрала лучшую часть, которая не может быть у нее отнята никогда!"
Не с угрозой произносит Христос эти слова. Ему понятны ее сомнения, Он утешает ее тем, что будет Мария такой, как она желает.
Почему Христос говорит: "Марфа, Марфа", почему называет ее по имени дважды? Без сомнения, говорит Исидор, Бог с тех пор, как стал человеком, ни разу не назвал никого по имени, кто бы потом погиб; кого не назвал он, те остаются под сомнением! Под этим Христовым называнием по имени я разумею: Его предвечное знание того, записан ли кто от начала веков, раньше создания всякого творения, неизгладимо в книге жизни. Отец, Сын и Святой Дух; что названо вместе с этим и чье имя, кроме того, Христос Сам произнес, из тех не погиб ни один.
Но почему Марфу называет Он дважды? Чтоб указать, что все временные и вечные преимущества, когда-либо дарованные и предназначенные творению, все это выпало на долю Марфы. Первым "Марфа" указывает Он на совершенство ее в делах временных, вторым на то, что требуется для нашего вечного спасения, утверждая, что у нее и в этом нет никакого недостатка.
"Ты заботлива", говорит Он дальше, "ты вся в миру и все же не даешь миру быть в тебе". Те могут заботиться о мире, которые умеют непоколебимо стоять среди мирской суеты. А стоят они непоколебимо, поскольку все свое дело исполняют по прообразу предвечного света. Делами занимаются вовне, творчество же совершается только там, где побуждаемый разумом действует сам из себя. И те только люди творят, которые находятся среди вещей, но ими не поглощены. Вплотную к ним они стоят, но держатся за них так, как будто стоят они там наверху, у крайнего небесного круга, совсем близко к вечности.
Ибо все преходящее есть только средство.
В двояком смысле. Во-первых, необходимое средство, – без него я не могу достичь Бога, – мое дело и творчество во времени. Мы только что об этом писали: это отнюдь не может повредить нам в заботе о нашем вечном спасении.
Во втором смысле преходящее есть для нас только средство, поскольку мы должны от него освободиться. Ибо для того поставлены мы во времени, чтобы через разумное творчество приблизиться к Богу, становясь и во временном все больше подобными Богу. Это имел в виду и святой Павел, говоря: "Побеждайте время, дни злы!" "Побеждать время" это значит неустанно устремляться вверх к Богу, как надлежит разумному существу: не в многообразии воображаемом, но в истине, как в переживании разума. А "дни злы", это понимайте так: день указует на ночь: не было бы ночи, не было бы и дня, и не заводили бы речи о нем, все был бы один свет. И от этого Павел хочет избавиться. Ибо скудна такая жизнь в свете, которому грозит тьма, скрывающая и омрачающая высокому духу его вечную родину. Отсюда и завет Христа: "ходите в свете, покуда у вас есть свет". Кто творит в свете, тот проникает вверх в Бога, чистый и свободный от всякого посредства свет будет в нем творчеством и творчество его станет ему его светом.
И на этой ступени стояла милая Марфа; почему Он и мог сказать: "одно только нужно конечно". Я и ты, хотя бы только раз объятые вечным светом, Мы "Одно", "Двуединое же есть такой возгоревшийся дух, место которому выше мира, но ниже Бога лишь на окружности вечности". Он двойственен, ибо не видит Бога без посредства. Мысль и действительность, или познание и предмет познавания, для него не сливаются еще в одно. Но эти оба не суть еще Бог; ибо тогда лишь становишься Богом, когда дух безусловно свободен. Тогда Одно – Два, и Два – Одно: свет и дух! Эти Два – Одно, покуда душа объята вечным светом.
Выражение "на окружности вечности" нуждается еще в пояснении.
Три пути к Богу открыты для души. Путь первый – это всевозможными способами, горя желанием, искать Бога во всяком творении Его разумел царь Давид, говоря: "во всех вещах искал я покоя".
Другой путь есть путь без выбора и указания, свободный, но трудный: именно, вознестись и быть на высоте небесной над своим "я" и над всеми вещами без воли и представления, чтобы не иметь никакой опоры в существе. Это разумел Христос, когда воскликнул: "Блажен ты, Петр! Плоть и кровь не могли внушить тебе этого (но вознесение разумом), когда назвал ты Меня "Богом": Отец Мой небесный открыл тебе это!" Но и Петр не видел Бога в полной обнаженности Его, он был только восхищен силой Небесного Отца выше всякого различения "на окружности вечности". Я бы сказал, что в объятиях Небесного Отца, полных любви, но слишком бурных, он потерял сознание; застывший в полете дух, восхищенный до потери сознания, находится во владычестве Небесного Отца. Тогда сверху прозвучал ему сладкий земной голос, - (телесные чувства его тут, конечно, были не при чем), как непосредственное познание единства Бога и человека в лице Небесного Отца – Сына. Я с уверенностью утверждаю, что, если бы Петр уже тогда непосредственно увидел Бога, так сказать, in natura, как это было дано потом ему и Павлу, когда Павел был восхищен на третье небо, – то даже речь и Верховного Ангела показалась бы ему еще слишком грубой. Тут же произносил он различные хваления, в которых, впрочем, Иисус ни мало не нуждался: Он смотрит в глубину глубин сердца и духа! Ибо имеет непосредственный доступ в открытую для Него тайну каждого. (На это указывает святой Павел, когда говорит: "Был восхищен один человек и слышал такие слова, которых не выговорит ни один язык").
Все это было сказано, чтобы доказать, что святой Петр стоял "на окружности вечности", но еще не в самом Единстве, где можно постигать Бога в Его собственном бытии.
Третий путь называется "Путь": и вместе с тем есть пребывание у себя, а именно это есть непосредственное видение Бога в Его собственной сущности. Об этом говорить нам Христос, восклицая: "Я есмь Путь, и Истина, и Жизнь". Христос Единый, как лик Божий, Единый с Отцом, Единый с Духом, Триединый. Христос – Путь, и Истина, и Жизнь.
Трое и вместе с тем Одно: возлюбленный Иисус. Вне этого пути творения держат нас на окружности и в посредничестве. Но идти в Боге, идти руководимым светом, излучаемым Его Словом, и идти охваченным любовью, соединяющей обоих в "Духе",-это превыше всего, что можно выразить словом: Внемли чуду!
Ибо сколь дивно пребывать сразу вовне, и внутри; постигать и быть постигаемым; созерцать и быть самому созерцаемым; держать то, что держит тебя самого. Тогда достигнута цель, тогда Дух отдыхает в покое, принятый в желанную вечность.
Но вернемся к нашему повествованию о Боге, как Марфа, а с нею и все угодники – проводят свою жизнь "с заботой" – что не совсем то же, что "в заботе". Тут мирское дело совершенно настолько же нужно, как и всякое погружение в Бога. Ибо оно соединяет нас с Ним так же тесно, как и наивысший восторг, какой только может выпасть нам на долю, – за исключением чистого созерцания Бога в Его чистой божественной природе. О том Христос свидетельствует Марфе: Тебе близок мир, а потому и заботы его! Особенно отмечает Он, что она со своими малыми способностями не бежит ни от какой заботы, ни от какой печали. Именно потому, что не избаловала она себя духовными усладами, страсть к наслаждениям была чужда ее душе.
В наших делах должны мы особенно держаться трех вещей: действовать надо по порядку, по разуму, по сознанию. "По порядку", под этим я разумею: поступать везде соответственно ближайшему требованию; "по разуму": не зная в данное время лучшего; а "по сознанию": чтобы непрестанно в бодром действии прозревать животворящую истину в ее отрадном присутствии. Дела, в которых соединяются эти три вещи, так же приближают к нам Бога и так же полезны, как всё восторги Марии Магдалины в пустыне вместе взятые.
И Христос продолжает: ты заботишься о многом, но не об одном. Последнее бывает, когда душа, в чистом одеянии, чуждая всех мирских побуждений, вознесена высоко до самой "окружности вечности": в скорбь впадает она в тот миг, когда что-нибудь оттуда ее увлекает, так что не может она больше оставаться восхищенной там вверху; и забота, и скорбь по едином отныне – удел ее. Марфа же, наоборот, пребывала в уверенной деятельности, свободная духом, и мир больше ей не мешал. Потому и хотела она, чтоб сестра ее была в том же положении. Ибо видела она, что внутренне та еще не тверда. Из прекрасного настроения ее души выросло у нее желание, чтоб и сестра была утверждена во всем, что относится к вечному спасению.
Одно нужно, говорить Христос. Что это такое одно? – Бог! И это есть нечто необходимое для всех творений: ибо возьми Бог Себе Свое, все творения стали бы ничто. Отними Бог Свою долю души у Христа, поскольку ее духовное соединено с вечным ликом Бога, и Христос стал бы только творением. Воистину тут нужно только единое.
Марфа, как мы видели, боялась, чтобы сестра ее не осталась при одних только восторгах и высоких чувствах, и хотела, чтоб она стала ей подобна. На это Христос отвечал так: будь довольна, Марфа, она также избрала лучшую часть, которая не отнимется от нее никогда! Чрезмерность эта уляжется в ней: высшее, что может быть дано творению, выпадет ей на долю; она станет святой, как и ты! По этому поводу вот что можно прибавить к поучению о праведной жизни:
Для праведной жизни необходимы три вещи, касающиеся нашей воли. Первое требование – это предать свою волю Богу, там, где является необходимой обязанностью, действительно исполнить то, что признаешь правым, будь то отказ или принятие. Есть собственно три рода воли: воля "чувственная", воля "разумная", и воля "вечная". Воле чувственной недостает должного руководства: она должна слушаться верных советов.
Воля разумная стремится участвовать во всех делах Иисуса Христа и святых, или говоря иначе: слова и дела свои и всю деятельность мирскую всегда направлять, имея при этом в виду конечную цель.
Только когда исполнено это, дает Бог еще нечто иное основе души: вечную волю с ласковым заветом Святого Духа. Когда взывает к Нему душа: "Господи, скажи, чтобы вечная воля Твоя приняла во мне образ!" И так как выполняет она условия, которые мы только что оговорили, то Отец милосердный, когда благоволит, говорит в душе Свое вечное слово.
А наши праведники требуют, чтоб мы стали настолько совершенны, что никакая любовь не могла бы нас тронуть, и были бы мы нечувствительны ни к благу, ни к страданию. Они несправедливы к себе.
Я утверждаю: должен еще родиться тот святой, который не мог бы ничем быть растроган. И с другой стороны утверждаю я также: уже и то много для святого, когда, находясь в этом теле, он ничем уже больше не дает себя отвлечь от Бога. Вы думаете, что покуда слова могут вызывать в вас радость или страдание, до тех пор вы не совершенны? Отнюдь!
И Христос не обладал этим, что доказывают Его слова: "Душа Моя скорбит смертельно!" Даже Христу и то такую боль причиняли слова! и если бы боль всех творений пришлась на долю одного, не было бы ему так больно, как было больно Христу. И было это от прирожденного Его благородства и святого соединения божественной и человеческой природы. Поэтому говорю я: не было еще такого святого и не будет, которому бы скорбь не причиняла боли, а радость – отрады. Подобное, как исключение, дается только милостью и благодатью Божией; например, если бы отрицали веру какого-нибудь человека, а он осененный благодатью, сохранял бы при этом хладнокровие. Но несомненно, что никакой толчок извне не может оторвать святого от Бога. Хотя бы его сердце и терзалось, – если он не в милости, – воля же его укрепляясь, твердо держится Бога и так говорить: Господи, я – Тебе, и Ты – мне! Что бы ни случилось с ним, это не нарушит вечной связи, ибо не коснется высшей вершины Духа – где он соединен с благом в полной воле Божией.
Справедливо поэтому может сказать Христос: "Ты заботишься и печешься о многом". Марфа была настолько положительна, что ее глубокая связь с миром не мешала ей направить все дела свои и занятия к вечному спасению. – И Мария должна была сначала стать Марфой, прежде чем действительно стала Марией. Ибо, когда она сидела у ног Господа нашего, она еще ею не была: была ею по имени, но не по духовным делам своим. Она была еще в полосе восторгов и сладких чувств: она еще только пришла в школу и училась жить. Тогда как Марфа была по существу так утверждена, что могла сказать: "Господин, скажи ей, чтобы встала!" То есть: "Господин, я бы хотела, чтоб она не сидела тут, восхищенная, я бы хотела, чтоб она теперь же училась жить, чтобы вошло это у нее в плоть и кровь. Скажи ей, чтоб встала! Дабы стала она совершенной".
Я говорю, ее нельзя бы назвать Марией, когда сидела она у ног Христовых. Марией я называю: закалившееся в делании тело, мудрому учению покорное. А покорным я называю того, кто исполняет волю, внушенную внутренним велением. А праведники наши думают, что могут дойти до того, что чувственное присутствие вещей просто перестанет существовать для чувств! До этого они не дойдут! Чтоб мучительный грохот стал также приятен моему слуху, как сладкая игра струн, этого я никогда не добьюсь! Но вот что можно во всяком случае требовать: чтоб сознательная богоподобная воля освобождалась в нас от всякого природного желания, когда мудрое провидение усмотрит, что представляется случай, когда оно может приказать воле отрешиться, и чтоб воля сказала тогда: я делаю это охотно! И вот, тогда пытка стала бы радостью. Ибо что человек добывает большим трудом, то будет ему на радость. И тогда лишь будет плодотворно.
Но некоторые люди заходят так далеко, что хотят быть свободными от дел. Я говорю, что это не годится. Когда сошел Святой Дух на учеников, только тогда начали они впервые по настоящему действовать.
Так и Мария, когда сидела у ног Господа нашего, только еще училась: она впервые еще пришла в школу и училась жить. Потом, когда вознесся Христос на небо, и на нее низошел Дух Святой, тогда только начала она служить, и переправилась на ту сторону моря, проповедуя и уча, и стала помощницей учеников. Ибо тогда только собрано было войско вечного спасения; и что им соделано, через то слагается вина и отвращается тем наказание. Пример тому мы находим во Христе. С первого мига, как Бог стал человеком, и человек Богом, начал Он работать для нашего спасения и до самого конца, пока не умер на кресте: все существо Его участвовало в этом.
Чтобы мы в истинном смысле следовали Ему в утверждении такой подлинной праведности, в том да поможет нам Бог! Аминь.

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить