Из дневников Александра Шмемана

После кончины протопресвитера Александра Шмемана в столе его кабинета в Свято-Владимирской семинарии, где он был деканом, были найдены восемь тетрадок, исписанных его рукой. Этот дневник отец Александр вел с 1973 года с небольшими перерывами вплоть до начала последней болезни. Писал он по-русски, на языке, который был ему родным с детства, проведенного в "русском" Париже.

Дневник отца Александра - нечто гораздо большее, чем простая регистрация событий последних десяти лет его жизни. Он отражает всю его жизнь (кадетский корпус в Версале, французский лицей в Париже, Свято-Сергиевский богословский институт, переезд в Америку, Свято-Владимирская семинария в Крествуде, церковная деятельность...), его интересы (при огромной занятости он поразительно много и широко читал, выписывая в дневник целые абзацы из особенно заинтересовавших его книг), "несет" его мысли, сомнения, разочарования, радости, надежды. Всякий дневник, особенно такой последовательный, как у отца Александра, вызван не внешними побуждениями, а внутренней необходимостью. Перед нами - часто сугубо личные, сокровенные записи. Декан Свято-Владимирской семинарии, под его руководством превратившейся в одну из наиболее крупных богословских школ православного мира, почти бессменный секретарь Совета епископов Американской Митрополии (ставшей, опять же под его воздействием, в сотрудничестве с отцом Иоанном Мейендорфом, автокефальной Православной Церковью в Америке), проповедник и богослов, отец троих детей с многочисленными внуками, отец Александр к тому же находился в беспрестанных разъездах для чтения проповедей и лекций, еженедельно вел ряд программ на радио "Свобода" для России. Трудно себе представить более наполненную жизнь, и дневник в первую очередь был для него возможностью оставаться хоть на краткое время наедине с самим собой. Сам отец Александр так написал об этом: "Touch base (соприкоснуться с самим собой, - англ.) - вот в моей суетной жизни назначение этой тетради. Не столько желание все записать, а своего рода посещение самого себя, "визит", хотя бы и самый короткий. Ты тут? Тут. Ну, слава Богу. И становится легче не раствориться без остатка в суете". И еще: "...записать хочется не для "рассказа", а, как всегда, - для души, то есть только то, что она, душа, ощутила, как дар, и что годно, следовательно, для "тела духовного"".

Дневник отца Александра неизменно поражает широтой своего охвата. Им увлечется и ценитель литературы, и любитель политики, встретив тонкость суждений на самые разные темы, но прежде всего поражает глубина религиозного осмысления жизни. Все повседневные, частные явления, все многочисленные впечатления и оценки возведены к главному, к тому высшему смыслу, который вложен в замысел Божий о творении. И над всеми противоборствами и огорчениями, над всей критикой и обличениями основная тональность дневника - радость о Господе и благодарность Ему.

В дневнике упоминаются очень многие люди - это и учителя в кадетском корпусе, и профессора Свято-Сергиевского института, его друзья и наставники, коллеги по Свято-Владимирской семинарии, студенты, знакомые, представители всех "трех эмиграции" - круг общения отца Александра был чрезвычайно широк. Ему были интересны все люди. Он следил за событиями в России, радовался начинающемуся там духовному возрождению, которому и сам способствовал - регулярными передачами на радио "Свобода" и, конечно, своими книгами.

Диагноз смертельной болезни был поставлен отцу Александру в сентябре 1982 года. В течение нескольких месяцев в дневнике не появлялось новых записей, и только 1 июня 1983 года отец Александр последний раз открыл свой дневник. Он написал о той "высоте", на которую подняла его болезнь, о любви и заботе близких и закончил дневник словами: "Какое все это было счастье!" Шесть месяцев спустя, 13 декабря 1983 года, окруженный близкими, отец Александр умер у себя дома в Крествуде. Последние слова, которые он ясно произнес, были: "Аминь, аминь, аминь" . (Сергей Шмеман)

Ниже следуют несколько выдержек из дневников А. Шмемана. Записи датированы разными годами, но неизменно являются отражением жизни человека, сумевшего до пределов заполнить свою внешнюю жизнь, но одновременно сохранить высокую напряженность жизни внутренней. Баланс между «социальными ролями» и преданностью духовной истине – самое важное из того, что должен сохранять человек…

***

Пятница, 30 марта 1973

Только когда записываешь, понимаешь, сколько в нашей жизни действительно пустого времени, сколько суеты, не заслуживающей никакого внимания, сколько неважного, съедающего, однако, не только время, но и душу. Все эти дни по вечерам - от усталости, может быть, или от внутреннего отвращения к тому, что нужно делать, от невозможности сесть за письменный стол - пассивное сидение у телевизии. Чувство: "La chair est triste, helas! et j'ai lu tous les livres"1…

А вместе с тем, читая лекции, утром, вдохновляешься все так же. Всегда чувство - что все главное мне открылось при чтении лекций. Точно кто-то другой их читает - мне! Так, во вторник - о "полиелее" (!), в среду - о "космизме" почитания Божией Матери, вчера, в четверг, - об исповеди и покаянии. И запись - книги, статьи - никогда не удерживает всего того, что открывается, когда говоришь. Примат, онтологмический, - благовестия - в христианстве. Христос не писал. И все, что записано, - Библия и т.д. - запись "опыта". И не индивидуального, а сверхиндивидуального, именно космического, церковного, "эсхатологического". Ошибка тех, кто думает, что образование - это в плане идей. Нет, это всегда передача опыта. Трагедия, пустота и банальность академизма, игра в примечания… Люди убеждаются не доводами. Они "загораются" или нет…

Вчера по телевизии страшные рассказы американских пленников о пытках во Вьетнаме. Человечность этих рассказов. Все эти люди еще отмеченные, еще озаренные христианством. Христианство разрушает не буржуазия, не капитализм и не армия, а интеллигентская гниль, основанная на беспредельной вере в собственную важность. Ж.-П.Сартр и Кo - плохенькие "иконы" дьявола, его пошлости, его суетливой заботы о том, чтобы Адам в раю не забывал о своих "правах". Там, где говорят о правах, нет Бога. Суета "профессоришек"!.. И пока они суетятся, негодяи, по слову Розанова, овладевают миром.

1 Первая строка стихотворения С.Малларме "Плоть опечалена, и книги надоели…" (в переводе О.Мандельштама).

Понедельник, 2 апреля 1973

Чудовищная занятость. В пятницу - детское говение, а потом лекция в сирийском приходе в Bergenfield. Вчера - в Watervliet. Завтра - в Buffalo. В среду - Toronto. В пятницу - Philadelphia… И минуты рая: вчера за Литургией в Wappingers Falls, затем - когда ехали с Томом под проливным дождем в Watervliet по той самой [дороге] Route9, по которой когда-то с детьми ездили на озеро Labelle. Смиренное начало весны. Дождливое воскресенье. Тишина, пустота этих маленьких городков. Радость подспудной жизни всего того, что за делами, за активизмом, того, что сам субстрат жизни. И поздно вечером снова тьма, дождь, огни, освещенные окна… Если не чувствовать этого, что могут значить слова: "Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим…"? А это суть религии, и если ее нет, то начинается страшная подмена. Кто выдумал (а мы теперь в этом живем), что религия - это разрешение проблем, это - ответы… Это всегда - переход в другое измерение и, следовательно, не разрешение, а снятие проблем. Проблемы - тоже от диавола. Боже мой, как он набил своей пошлостью и суетой религию, и она сама стала "проблемой религии в современном мире", все слова, не имеющие ни малейшего отношения к субстрату жизни, к голым рядам яблонь под дождливым весенним небом, к страшной реальности души во всем этом.

Вторник, 3 апреля 1973

Сегодня лекция: о воскресном прокимне за всенощным бдением, о подготовке к чтению и о самом чтении Евангелия и т.д. И снова - сколько сам для себя радостно открываешь в этой попытке непередаваемое передать другим. Боюсь - неудачно, даже в "православии" люди разучились понимать, чувствовать, сознавать, о чем богослужение, в какую реальность оно вводит, как, прежде чем что-то сообщить, передать, объяснить, оно создает то "измерение", в котором одном все это - сообщение, передача, причастие - могут совершаться. Только для того, чтобы это измерение реально явить, только для этого и существует Церковь. И без него все ее учение, строй, порядок - все это ничего не значит… Но этого-то [часто] и не чувствуют богословы, и потому у меня такое от них тяжелое "похмелье". В святая святых проникли немецкие профессоришки и все объясняют нам, научно и с примечаниями, его "сущность", "развитие" и "проблемы", и все это, увы, гроша ломаного не стоит. А студент, посидев три года на догматике, патристике и истории Церкви, или просто все это старается поскорее забыть, или же сам становится "немецким профессоришкой" и с бесконечной важностью пишет о "мистическом опыте по Максиму Исповеднику". И игра продолжается…





Пятница, 6 апреля 1973

Что такое счастье? Это жить вот так, как мы живем сейчас с Л., вдвоем, [наслаждаясь] каждым часом (утром - кофе, вечером - два-три часа тишины и т.д.). Никаких особенных "обсуждений". Все ясно и потому - так хорошо! А, наверное, если бы начали "формулировать" сущность этого самоочевидного счастья, сделали бы это по-разному и, того гляди, поссорились бы о словах. Мои казались бы ей не теми и vice-versa1. "Непонимание"! И замутнилось бы счастье. Поэтому по мере приближения к "реальности" все меньше нужно слов. В вечности же уже только: "Свят, свят, свят…" Только слова хвалы и благодарения, моление, белизна полноты и радости. Поэтому и слова только те подлинны и нужны, которые не о реальности ("обсуждение"), а сами - реальность: ее символ, присутствие, явление, таинство. Слово Божие. Молитва. Искусство. Когда-то таким словом было и богословие: не только слова о Боге, но божественные слова - "явление". Но прельстилось чечевичной похлебкой обсуждений и доказательств, захотело стать словом научным - и стало пустотой и болтовней. И возомнило о себе, и стало нужным только такому же другому болтуну, но не человеку, не глубине человеческой культуры. Это знает Солженицын, Бродский. Но этого не знают уже больше богословы. Да и как им знать это? О них только что была статейка в научном богословском журнале. Разве это не доказательство их "важности"?

Что такое молитва? Это память о Боге, это ощущение Его присутствия. Это радость от этого присутствия. Всегда, всюду, во всем.





Пятница, 13 апреля 1973

"Accepter de ne pas etre aime: c'est a ce prix que l'on met sa marque sur les choses"1 (из статьи о Michel Debre).

Пятница акафиста. Почти с самого детства я ощущал этот день как начало. Сегодня вспомнилась так ясно эта самая пятница в один из годов Lycee Carnot (наверное, 1938 г.). Шел после обеда в лицей и предвкушал, как через четыре часа пойду [в собор] на rue Daru 2 к акафисту. Почему-то шел по rue Brochant - и все помню: освещение, деревья, только что зазеленевшие, детские крики в сквере. Тогда не знал, конечно, что на этой же самой улице увижу в последний раз папу: летом 1957 г. Я уезжал в Нью-Йорк, он смотрел в окно с четвертого этажа.

Я многое могу, сделав усилие памяти, вспомнить; могу восстановить последовательные периоды и т.д. Но интересно было бы знать, почему некоторые вещи (дни, минуты и т.д.) я не вспоминаю, а помню, как если бы они сами жили во мне. При этом важно то, что обычно это как раз не "замечательные" события и даже вообще не события, а именно какие-то мгновения, впечатления. Они стали как бы самой тканью сознания, постоянной частью моего "я".

Я убежден, что это, на глубине, те откровения ("эпифании"), те прикосновения, явления иного, которые затем и определяют изнутри "мироощущение". Потом узнаешь, что в эти минуты была дана некая абсолютная радость. Радость ни о чем, радость оттуда, радость Божьего присутствия и прикосновения к душе. И опыт этого прикосновения, этой радости (которую, действительно, "никто не отнимет от нас"3, потому что она стала самой глубиной души) потом определяет ход, направление мысли, отношение к жизни и т.д. Например, та Великая Суббота, когда перед тем, как идти в церковь, я вышел на балкон и проезжающий внизу автомобиль ослепляюще сверкнул стеклом, в которое ударило солнце. Все, что я всегда ощущал и узнавал в Великой Субботе, а через нее - в самой сущности христианства, все, что пытался писать об этом, - в сущности всегда внутренняя потребность передать и себе, и другим то, что вспыхнуло, озарило, явилось в то мгновенье. Говоря о вечности, говоришь об этом. Вечность - не уничтожение времени, а его абсолютная собранность, цельность, восстановление. Вечная жизнь - это не то, что начинается после временной жизни, а вечное присутствие всего в целостности. "Анамнезис": все христианство это благодатная память, реально побеждающая раздробленность времени, опыт вечности сейчас и здесь. Поэтому все религии, всякая духовность, направленные на уничтожение времени, суть лжерелигии и лжедуховность. "Будьте, как дети" - это и означает "будьте открыты вечности". Вся трагедия, вся скука, все уродство жизни в том, что нужно быть "взрослым", от необходимости попирать "детство" в себе. Взрослая религия - не религия, и точка, а мы ее насаждаем, обсуждаем и потому все время извращаем. "Вы уже не дети - будьте серьезны!" Но только детство - серьезно. Первое убийство детства - это его превращение в молодежь. Вот это действительно кошмарное явление, и потому так кошмарен современный трусливый культ молодежи. Взрослый способен вернуться к детству. Молодежь - это отречение от детства во имя еще не наступившей "взрослости". Христос нам явлен как ребенок и как взрослый, несущий Евангелие, только детям доступное. Но Он не явлен нам как молодежь. Мы ничего не знаем о Христе в 16, 18, 22 года! Детство свободно, радостно, горестно, правдиво. Человек становится человеком, взрослым хорошем смысле этого слова, когда он тоскует о детстве и снова способен на детство. И он становится плохим взрослым, если он эту способность в себе заглушает (Карл Маркс и все верующие в гладкую "науку" и "методологию". "Методология изучения христологии". Брр!). В детстве никогда нет пошлости. Человек становится взрослым тогда, когда он любит детство и детей и перестает с волнением прислушиваться к исканиям, мнениям и интересам молодежи. Раньше спасало мир то, что молодежь хотела стать взрослой. А теперь ей сказали, что она именно как молодежь и есть носительница истины и спасения. "Vos valeurs sont mortes!"4 - вопит какой-то лицеист в Париже, и все газеты с трепетом перепечатывают и бьют себя в грудь: действительно, nos valeurs sont mortes!5 Молодежь, говорят, правдива, не терпит лицемерия взрослого мира. Ложь! Она только трескучей лжи и верит, это самый идолопоклоннический возраст и, вместе с тем, самый лицемерный. Молодежь "ищет"? Ложь и миф. Ничего она не ищет, она преисполнена острого чувства самой себя, а это чувство исключает искание. Чего я искал, когда был "молодежью"? Показать себя, и больше ничего. И чтобы все мною восхищались и считали чем-то особенным. И спасли меня не те, кто этому потакал, а те, кто этого просто не замечал. В первую очередь - папа своей скромностью, иронией, даром быть самим собой и ничего "напоказ". Об него и разбивалась вся моя молодежная чепуха, и я чем больше живу, тем сильнее чувствую, какую удивительную, действительно подсознательную роль он сыграл в моей жизни. Как будто - никакого влияния, ни малейшего интереса к тому, чем я жил, и ко всем моим "исканиям". И никогда в жизни я с ним не советовался и ни о чем не спрашивал. Но, вот, когда теперь думаю о нем - со все большей благодарностью, со все большей нежностью - так ясно становится, что роль эта в том и заключалась, что никакого кривлянья, никакого молодежного нажима педали с ним не было возможно, что все это от него отскакивало, при нем не звучало. И, конечно, светилось в нем детство, почему и любили так его все, кто его знал. И теперь этим детством светится мне его образ.

В Толстом - гениален ребенок и бесконечно глуп взрослый. Толстой кончает "взрослостью", и в этом его ограниченность и падение. Достоевский начинает с "взрослости" и нестерпим. Он делается великим и гениальным тогда, когда отдается "логике детства". Вся потрясающая глубина его оттого, что дает он в себе волю "ребенку". Но потому и все взрослое его по-настоящему не понимает. Апофеоз "взрослости": Маркс и Фрейд.

Лучезарный, солнечный, весенний день. Он как будто сам звенит молитвой: "Радости приятелище! Тебе подобает радоваться единой!"



1 "Согласиться не быть любимым - только этой ценой можно оставить свой след в жизни" (фр.).
2 Александро-Невский собор в Париже на улице Дарю, 12; заложен 3 марта 1859, освящен 30 августа 1861, в день перенесения мощей св. Александра Невского.
3 Ср. Ин.16:22.
4 "Ваши ценности мертвы!" (фр.).
5 наши ценности мертвы (фр.).







Понедельник, 14 мая 1973

"Principles are what people have instead of God…"1

"Религия". Чего только не покрывает это слово! Думал об этом, думая о двухлетнем уже "несении" М.М., ничем не замечательной средних лет американки, которую я вижу каждые две-три недели, как ее "spiritual father"2. Она хочет жить духовной жизнью, но, Боже мой, какая все это мелкая сосредоточенность на себе, как все - муж, сын, соседи, все - ей мешают, как она слепа ко всему окружающему. Какая-то глухая, слепая лейбницевская монада. Так серо, так скучно! И такой же была уже покойная мать С. Что их притягивает или, вернее, чего компенсацией в их жизни является религия?

Скандал в Вашингтоне (Watergate3). И одновременно - книга M. de Lombieres "L'affaire Dreyfus. La cle du mystere"4. Страшна религия. Но страшно и все "в себе" - эта, по-видимому, неутолимая жажда власти. Настоящая смертельная опасность только одна: это без остатка быть уловленным каким-то engrenage5 "мира сего" - властью, деньгами, страстью, религией… Отсюда необходимость знать, сознавать, во главу угла всего внутреннего мира поставить: "проходит образ мира сего…"6. Вне этого все - узость и теснота", мрак, мучение, и какое мучение! Нет большего мучения, чем "Я". Поэтому таким успехом пользуются все религии, построенные на мнимом освобождении от "я", всякая ориентальщина. Однако христианское отречение от себя совсем иного порядка. Потому что там, в ориентальщине, человек отказывается от "я" все же по соображениям эгоистическим, чтобы не страдать. Здесь же, сразу за предложением отречься от себя, следует призыв взять крест свой и нести его, то есть, в сущности, страдать. Но тут все в любви к Богу, тут все в отказе от "религии" как самоутешения, самоутверждения и т.д. Поэтому и само страдание становится, может становиться - радостью.

1 "Принципы - это то, что людям заменяет Бога…" (англ.).
2 "духовный отец" (англ.).
3 Уотергейт (англ.) - разбирательство противозаконных действий ряда лиц в связи с попыткой установить подслушивающие устройства в штаб-квартире Демократической партии в отеле "Уотергейт" ("Watergate") в Вашингтоне во время избирательной кампании, приведшее к отставке президента Никсона.
4 М. Де Ломбьера "Дело Дрейфуса. Ключ к тайне" (фр.).
5 системой зубчатых колес (фр.).
6 1Кор.7:31.





Понедельник, 28 мая 1973(Memorial Day)

Paul Valery: "On ne peut pas sortir de l'ombre, meme un peu, sans exciter la haine de beaucoup"1.

Думал опять об основном или предварительном вопросе, о котором богословы не думают или который, возможно, они считают разрешенным. Это вопрос о том, что мерит что… Даже богословие, даже православное богословие, в конечном итоге, критерием веры считает разум, во всех его "оформлениях": историзм, экзегеза (научная), философия, психология… Считает даже тогда, когда очень ловко борется с "рационализмом". И пока это так, мы не выходим из порочного круга. Именно об этом пишет Green: "Perdre le sens du mystere de Dieu est plus frequent qu'on ne croit. Bien des chretiens mettent a la place de Dieu une idole qu'ils appellent Dieu, qu'ils fabriquent de toutes pieces et qu'ils adorent en toute bonne foi"2.

Когда Бог трогает душу - ничего не надо, но ничего и "доказать" нельзя. Два, три раза в жизни, [в корпусе] в марте 1934 или 1935 года (четырнадцать-пятнадцать лет). После службы, на "плацу". В те же, приблизительно, годы в Экзенском лесу, в Лазареву субботу (гулял с о. Шимкевичем). В Великую Субботу, о которой, кажется, писал уже в этой тетради. Действительно - свет и радость и мир, но что же к этим словам можно прибавить? Не читать же об этом лекции.

1 Поль Валери: "Нельзя выйти из тени даже ненадолго без того, чтобы не вызвать ненависти многих" (Поль Валери) (фр.).
2 Грин: "Потеря чувства тайны Бога - более частое явление, чем можно подумать. Многие христиане заменяют Бога идолом, которого они называют Богом, которого составляют из разных соответствующих составляющих и которому поклоняются" (фр.).





Понедельник, 3 декабря 1973

Книга S. Sulzberger (иностранный корреспондент New York Times) - "The Age of Mediocrity"1. Семьсот страниц - о встречах и разговорах буквально со всеми вершителями судеб мира за последние годы: де Голль, Аденауэр, греческие полковники, Насер и т.д. Больше всего поражает то, что высказывания всех этих людей, держащих в своих руках жизнь и смерть миллионов людей, в сущности на том же уровне, что и любая болтовня о политике людей, читающих газеты. Сплошной guesswork2, конъюнктуры, ошибочные предсказания, parti-pri3 и личные амбиции. У всех без исключения! Под конец мне просто стало страшно: впечатление такое, что очень самолюбивые люди вслепую играют в какую-то азартную, опьяняющую их игру, завися в своих решениях от других таких же слепых людей, снабжающих их "информацией". Жажда власти и страх: больше ничего. Это мир, в котором мы живем. Панин в своей книге пишет о мобилизации "людей доброй воли". Но в том-то все и дело, что к власти приходят не они, а маньяки власти вроде де Голля (какая, в сущности, трагическая фигура!). Такая книга - вся о политических приемах, завтраках и интервью - куда страшнее, чем Кафка. Политически мир не продвинулся ни на шаг со времени Тамерлана и Чингисхана. И разница только в том, что современные чингисханы все время говорят в категориях "свободы", "справедливости", "мира", тогда как их предшественники честно говорили о власти и славе. И потому были гораздо "моральнее".

А пока они болтают и обсуждают "balance of powers"4, страшная, бездарная, кошмарная советчина побеждает: 1920 год: большевизм в России, его можно было смести и ликвидировать тремя дивизиями. 1945 год: он завоевывает пол-Европы и весь Китай, то есть полмира. 1973 год: он завоевывает Ближний Восток, Средиземное море, крепко держит в своих руках Индию. Де Голль вышибает из Франции американцев: сейчас только и говорят, что о "финляндизации" Европы. А "свободолюбцы" все волнуются о Греции, Испании и демократии тут и там… Что за идиотская слепота. И теперь гимны detente5, то есть фактически еще одной, может быть последней, капитуляции…

Мне кажется иногда, что "новое средневековье" - в советско-китайском обличье - неизбежно. Современный мир - "свободный" в ту же меру, что "тоталитарный" - больше всего ненавидит иерархию, элиту. Потому что ненавидит всякую "вертикаль", само ощущение высшего и низшего. Мир возлюбил "низшее", но совсем не за "страдания", не из-за справедливости, а из подсознательной или сознательной ненависти к "высшему" - всякому без исключения, высшему. Диктатор - это приемлемо, потому что он "низший", в нем каждый узнает себя. Он всегда снизу (народ!), а не сверху. Христа возненавидели, в сущности, только за то, что Он "Сына Божия себе сотвори…", что Он - "низший", бездомный, смиренный - все время говорил, что Он сверху, а не снизу. Де Голль только потому и интересен, fascinant, что он - последний! - уверял себя и всех, что он "сверху". Только сам-то он знал - и в этом его трагизм, - что его "сверху" - "la France" - в психологическом контексте нашей эпохи отдавало простым комизмом. И потому в политике он был, в сущности, мелким интриганом и больше ничем. "The Last of Giants"6 - замечает Sulzberger по поводу его смерти. По самочувствию, по знанию, что власть, настоящая власть - всегда "сверху", да, на его похороны съехались решительно все, от Никсона до Chou en Lai: все знали, что в его лице в мире снова промелькнула власть "сверху". Но это была эмоция, почти эстетическая взволнованность: реально в это никто не верит, и психологически де Голль не сделал для Франции ничего, и сам это сознавал.

"Властью, от Бога мне данною…": когда это исчезнет в мире, мир превратится в концентрационный лагерь. Он и сейчас уже молится на метафизических пошляков a la Кастро. Смак, с которым западные люди говорят о "les masses"7! Прав был Вышеславцев: "трагизм возвышенного и спекуляция на понижение".

1 "Век посредственности" (англ.).
2 ни на чем не основанные предположения, "гадание на кофейной гуще" (англ.).
3 предвзятое мнение (фр.).

1 равновесие сил (англ.).
5 разрядке международной напряженности (англ.).
6 "Последний из гигантов" (англ.).
7 массах (фр.).



….



Понедельник, 10 декабря 1973

Вчера проповедовал в St. John the Divine1: "диалог" с Мортоном. Слушая мой любимый англиканский гимн "Let All Mortal Flesh Keep Silence"2, вспоминал первые поездки в Англию - в 1937 и 1938 гг., особенно недели, проведенные в Стемфорде, когда ходил каждый день в очень high church3 к обедне. А в лицейские годы каждый день, идя по rue Legendre в Lycee Carnot, заходил на две минуты в St. Charles de Monceau. И всегда в огромной, темной церкви у одного из алтарей шла беззвучная месса. Христианский Запад: это для меня часть моего детства и юности, когда я жил "двойной" жизнью: с одной стороны - очень светской и очень русской, то есть эмигрантской, а с другой - потаенной, религиозной. Я иногда думаю, что именно этот контраст - между шумной, базарной, пролетарской rue Legendre и этой, всегда одинаковой, вроде как бы неподвижной мессой (пятно света в темной церкви), один шаг - и ты в совсем другом мире, - что этот контраст изнутри определил мой "религиозный опыт", ту интуицию, что в сущности уже никогда меня не оставляла, - сосуществования двух разнородных миров, "присутствия" в этом мире чего-то совершенно, абсолютно иного, но чем потом все так или иначе светится, к чему все так или иначе относится, Церкви как Царства Божия "среди" и "внутри" нас. Rue Legendre не становилась от это-го - и в этом все дело, все мое внутреннее отталкивание от чистого спиритуализма - ненужной, враждебной, несуществующей. Напротив - говоря очень приблизительно, - она приобретала как бы новый шарм, но понятный, очевидный только мне, знавшему ее "отнесенность" к этой fete a l'ecart4, к этому "присутствию", являемому в мессе. Мне все делалось страшно интересным: каждая витрина, лицо каждого встречного, конкретность вот этой минуты, этого соотношения погоды, улицы, домов, людей. И это осталось навсегда: невероятно сильное ощущение жизни в ее телесности, воплощенности, реальности, неповторимой единичности каждой минуты и соотношения внутри ее всего. А вместе с тем интерес этот всегда был укоренен как раз и только в отнесенности всего этого к тому, о чем не столько свидетельствовала или напоминала беззвучная месса, а чего она сама была присутствием, явлением, радостью. Но что такое, в чем эта "отнесенность"? Мне кажется, что именно этого я никак не могу объяснить и определить, хотя, в сущности, только об этом всю жизнь говорю и пишу (литургическое богословие). Это никак не "идея": отталкивание от "идей", все растущее убеждение, что ими христианства не выразишь. Не идея "христианского мира", "христианского общества", "христианского брака" и т.д. "Отнесенность" - это связь, но не "идейная", а опытная. Это опыт мира и жизни буквально в свете Царствия Божия, являемого, однако, при посредстве всего того, что составляет мир: красок, звуков, движения, времени, пространства, то есть именно конкретности, а не отвлеченности. И когда этот свет, который только в душе, только внутри нас, падает на мир и на жизнь, то им уже все озарено, и сам мир для души становится радостным знаком, символом, ожиданием. Отсюда моя любовь к Парижу, моя внутренняя нужда в нем. Она оттого, что именно в Париже, в моем парижском детстве этот опыт был мне дан, стал моей сущностью. И теперь, когда я там не живу, когда у меня там нет никаких дел и обязанностей, он стал для меня, каждый раз, погружением в этот изначальный опыт, его как бы возобновлением. И мне все кажется, когда я один, без конца, просто хожу по его улицам, что он сам, больше чем что-либо другое в мире, возник, вырос из этого опыта, что тут тайна христианского мира, родившегося, как культура, как стиль, как основной опыт, как раз из опыта "отнесенности". В Риме (который я исходил вдоль и поперек осенью 1963 года) все распадается на "красоты" всех эпох и культур, все напоминает - но прошлое и его бренность. В Афинах мне всегда чудится ненавистное мне язычество, та самая "священная плоть", о которой вопил Мережковский и которая и вызывает, как реактив, чистый спиритуализм, манихейство или же тот священный "православный быт", который есть как бы обратная сторона языческой "священной плоти". Только в Париже, в самой его "ткани" и стиле, я ощущаю, почти в чистом виде, эту соотнесенность, ту меру, которая одновременно есть и граница, грань. Граница, сама собою как бы указывающая на то, что по ту сторону ее, на существование, присутствие другой стороны. В Риме есть трагизм и есть веселье. В Париже есть печаль и есть радость, и они почти всегда сосуществуют, пронизывают одна другую. И красота Парижа - из "отнесенности". Она не самодовлеющая, не торжествующая, не мироутверждающая, не "жирная". В сущности такая, какой только и может быть красота в этом мире, в котором был Христос.

Кончил сегодня толщенную книгу Gay Talese "The Kingdom and the Power"5 - о "Нью-Йорк Таймс". Как в книге Sulzberger'a (The Age of Mediocrity), поражает больше всего и в этой - сила властолюбия. Непрекращающаяся, звериная борьба за власть, за успех. От этого чтения делается просто страшно. В каждом, самом даже маленьком "мирке" - эта борьба движет всем, все собою определяет и все отравляет. Борьба за власть - квинтэссенция падшего мира. Чтобы спастись, нужно бежать власти. Какой бы то ни было, всякой… видимой и невидимой (например, власти над душами). Я готов думать, что в этом мире всякая власть - от дьявола. Как человечны люди, никакой власти не имеющие и ни на какую власть не претендующие.

1 епископальном соборе св. Иоанна Богослова в Нью-Йорке.
2 "Да молчит всяка плоть человеча…" (англ.).
3 высокую Церковь (англ.). Высокая Церковь - течение в англиканстве, тяготеющее к англо-католицизму.

4 "Праздник на стороне, отдельно" (фр.).

5 "Царство и власть" (англ.)









54

Пятница, 14 декабря 1973

"Христос никогда не смеялся". Думал об этом вчера во время Christmas Party1 в семинарии, где смехом, очень хорошо сделанными сценами из семинарской жизни как бы "экзорцировались" все недоразумения, все испарения нашего маленького и потому неизбежно подверженного всяческой мелочности мирка. Разные качества смеха. Но есть, несомненно, смех как форма скромности. Восток почти лишен чувства юмора - отсюда так много гордыни, помпезности, наклонности tout prendre au tragique2. Меня всегда утомляют люди без чувства юмора, вечно напряженные, вечно обижающиеся, когда их низводят с высот, "моноидеисты". Если "будьте, как дети", то нельзя без смеха. Но, конечно, смех, как и все, - пал и может быть демоническим. По отношению к идолам, однако, смех спасителен и нужен больше, чем что-либо другое.

Вчера, в сумерках, длинный разговор с Л. о детстве, об Андрее, о нашей с ним жизни до свадьбы. Как, в сущности, мы были тогда далеки друг от друга! И как потом стали близки. Когда я вспоминаю свою жизнь, то всегда больше всего ощущаю ее вечный "полицентризм". Ни в один из "миров", в которых я одновременно жил, я никогда не "уходил с головой", ни с одним внутренне до конца себя не отождествлял, всегда имел другой, в который каждую минуту можно было уйти. При этом я знаю, что я никогда не был одиночкой, а напротив - крайне общественным существом. Но мне всегда была очевидной невозможность уйти во что бы то ни было именно "с головой". Голова оставалась свободной и отрешенной. Так было уже в корпусе. Я принимал - без всяких оговорок - тот мир, который он нам передавал: военный, русский, романтически-геройский. И одновременно "уходил" в тогдашний другой полюс - к о.Шимкевичу, в разговоры о Подворье, о Церкви, о богословии, и он даже раздражался на меня - зачем мне нужны все эти детали; а для меня они были жизнью. И так было потом всегда - и в эпоху лицея, и "светской жизни" - вечеринок на rue de la Faisanderie, и Подворья, и Движения3. Словно вся прелесть каждого "мира" в том как раз, что из него можно уйти, что есть, цитируя Набокова, - "другое, другое, другое…" Или, по Green'у, "tout est ailleurs". Но это никак не "бездомность" и не "богема" - в сущности я обеих не выношу. Я обожаю дом, и для меня уехать из него с ночевкой всегда подобно смерти, возвращение кажется бесконечно далеким! Наличие в мире дома - всех этих бесчисленных освещенных окон, за каждым из которых чем-то "дом" - меня всегда наполняет светлой радостью. Я, как Мегре, почти хотел бы в каждый из них проникнуть, ощутить его единственность, качество его жизненного тепла. Всякий раз, что я вижу мужчину или женщину, идущих с покупками - значит, домой, я думаю - вот он или она идет домой, в свою настоящую жизнь. И мне делается хорошо, и они делаются мне какими-то близкими. Больше всего меня занимает - что делают люди, когда они "ничего не делают", то есть именно живут. И мне кажется, что только тогда решается их судьба, только тогда их жизнь становится важной. "Мещанское счастье": это выдумали, в это вложили презрение и осуждение активисты всех оттенков, то есть все те, кто, в сущности, лишен чувства глубины самой жизни, думающих, что она всецело распадается на дела. Великие люди - де Голль, например, - на деле "маленькие" люди, и потому от них так мало остается, или, вернее, интерес, после их ухода, все больше и больше сосредотачивается на "маленьком" в них, на их жизни, а не на их делах, которые оказываются в значительной мере призрачными! "Он не имел личной жизни", - говорим мы с похвалой. А на деле это глупо и грустно; и тот, кто не имел личной жизни, в конце концов никому не нужен, ибо людям друг от друга и друг в друге нужна жизнь. Бог дает нам Свою жизнь ("чтобы имели мы жизнь за жизнь" - Кавасила), а не идеи, доктрины и правила. И общение только в жизни, а не в делах. Поэтому дом и не противоречит "tout est ailleurs", который противоречит почти всякой деятельности. Дома, когда все "сделано" (пришел с работы…), воцаряется сама жизнь, но она-то и открыта одна - "другому, другому, другому". Христос был бездомен не потому, что презирал "мещанское счастье", - у Него было детство, семья, дом, а потому, что Он был "дома" всюду в мире, Его Отцом сотворенном как дом человека. Только "дому" (не государству, не деятельности и т.д.) можно, по Евангелию, сказать: "Мир дому сему". Мы не имеем "зде пребывающего града", то есть не можем отождествить себя ни с чем в мире, потому что все ограничено и всякое отождествление становится - после Христа - идолопоклонством, но мы имеем дом - человеческий и дом Божий - Церковь. И, конечно, самое глубокое переживание Церкви - это именно переживание ее как дома. Всегда то же самое, всегда и прежде сама жизнь (обедня, вечер, утро, праздник), а не деятельность. "Церковная деятельность", "церковный деятель", "общественный деятель" - какие все это, в сущности, грубые понятия и как от них - ни света, ни радости…

1 рождественской вечеринки (англ.).
2 воспринимать все трагически (фр.).
3 Имеется в виду Русское студенческое христианское движение.





Понедельник, 17 декабря 1973

В пятницу - чудный вечер с внуками в Wappingers Falls, а Ани и Тома, где я ночевал и где на следующее утро была архиерейская служба с двумя хиротониями наших студентов. После того как я в то утро написал о доме и о жизни, вечер этот был как бы исполнением написанного, его очевидностью.

Вчера после обедни и до шести часов вечера у нас - Миша Меерсон, и одна нескончаемая беседа - о России, о Православии, о Западе и т.д. Из него просто льются свет и чистота. Для меня особенно радостно - это наше согласие в том, в чем я так остро чувствую свое одиночество в Православии: в отталкивании от тех его "редукций", что нарастают на наших глазах и в России, и вне ее, от этого обожествления - будь то "византинизма", будь то "русизма", будь то "духовности" и т.д. Согласие в формуле христианства: "персонализм" и "историчность", их антиномическая сопряженность. Согласие в отрицании традиционного отождествления православности прежде всего с крестьянством, с природой, с "органичностью". Именно крестьянство растворило христианство в язычестве. Чудный разговор: удивительно, что только русские "оттуда" сохранили тайну этой беседы, этого разговора как действительного общения.

Весь день вчера - снег. Сегодня все белое, неподвижное, морозное. Сегодня нашему маленькому Саше - один год!

В свете вчерашнего разговора с Мишей думал сегодня о моей встрече в прошлый вторник с о.Г.Граббе. Он говорит: наша цель - сохранить "чистое Православие". На деле же, конечно, наш спор, наше коренное разногласие совсем о другом. "Чистое Православие" для него это, прежде всего, исключительно, быт. Никакой мысли, никакой "проблематики" или хотя бы способности ее понять у них нет; есть, напротив, органическое отталкивание от нее, ее отрицание. И с их точки зрения отрицание и отталкивание правильное - ибо всякая мысль, всякая "проблема" есть угроза быту. Между тем, весь теперешний кризис христианства в том и состоит, что рухнул "быт", с которым оно связало себя и которому, в сущности, себя подчинило, хотя и окрасило его в христианские тона. Но вопрос совсем не в том, был ли этот быт плох или хорош, - он был одновременно и плох, и хорош, а только в том, можно ли и нужно ли за него держаться, как за conditio sine qua non1 самого христианства, самого Православия. "Они" на этот вопрос отвечают стопроцентным, утробным да. Поэтому и так легко из быта переходят в "апокалиптику". Парадоксальным образом апокалиптический надрыв рождается именно из "бытовиков", как реакция на гибель быта, органической жизни, обычаев, уклада. Отсюда также их инстинктивный страх таинств (частого причащения и т.д.). Ибо таинство - эсхатологично, оно не умещается только в быт (в который, однако, прекрасно умещается "умилительный обычай ежегодного говения"). Отталкивание от культуры и от богословия. Ибо, опять-таки, и культура, и богословие - эсхатологичны по самой своей природе. Они вносят в быт проблематику, вопрошание, трагизм, искание, борьбу, они все время угрожают статике быта. Культуру "бытовики" принимают только когда она отстоялась и, ставши частью быта, оказывается как бы "обезвреженной", безопасной бритвой. Когда они уже знают, что и как следует о ней думать (или не думать). При жизни Хомякова считали модернистом и ниспровергателем устоев, теперь для "бытовиков" он символ и воплощение консерватизма. И это так потому, что "бытовики" абсолютно неспособны воспринять какое бы то ни было современное творчество, духовно разобраться в нем. И христианство, и Православие только тем и хорошо, и "приемлемо" для них, что оно древнее, что оно в прошлом, само - субстрат и санкция быта. Поэтому всякие слова (творчество) - самые подлинные, самые истинные, но не облеченные в привычную сакрально-бытовую форму - "бытовики" просто не слышат, для них это сразу угроза, опасность, расшатывание чего-то. Но, конечно, мироощущение это в последнем итоге пронизано просто неверием, и в этом его трагизм и греховность. И трагизм этот усугубляется тем, что обращение в такую "бытовую церковность", в такое "чистое Православие" в эпоху, когда этот быт как данность, как нечто реально существующее и тем самым оправданное - рухнул, неизбежно оказывается надрывом и ведет к глубокому духовному заболеванию. Как стилизация в искусстве, рождаясь при распаде стиля, приводит к смерти искусства, так, на гораздо большей духовной глубине, "бытовизм" в религии (возможный теперь только как стилизация) приводит к заболеванию самой веры. Плоды этого духа: страх, узость, ненависть, полная неспособность распознать Духа… И потому живем мы сейчас в эпоху настоящего экзамена и христианству вообще, и Православию в частности. Чем само оно живо и животворит?

Увы, на вопрос этот, кроме ответа "бытовиков" - целостного, убежденного и потому отчасти услышанного, - другого столь же целостного ответа пока что не существует. Вот тут-то и рождаются редукции: византийская, индивидуально-духовная ("читайте Исаака Сирина!"), "исконная", какая угодно. В сущности все это эрзацы "бытовизма", только более утонченные, умственные. Все это такие же уходы от реальности, от самой жизни, от ее вечной открытости и, следовательно, "проблематичности". И вот, как это ни звучит горделиво, я чувствую, что этот ответ у меня есть, что он для самого меня как бы "просвечивает" во всем том, что я пытаюсь сказать, написать, выразить, но что его трудность в том как раз, что ни в какую систему, ни в какой "рецепт" он не укладывается, что из него не следует никакая система правил для жизни, что его ни из чего внешнего не выведешь. Ибо это опять и именно мироощущение, в котором центрально, существенно и решающе как раз "просвечивание", "отнесенность" всего к "другому", эсхатологизм самой жизни и всего в ней, который антиномически делает все в ней ценным и значительным. Источником же этого эсхатологизма, тем, что делает это "просвечивание", эту "отнесенность" возможными, является Таинство Евхаристии, которым поэтому изнутри и определяется Церковь и по отношению к самой себе, и по отношению к миру, и по отношению к каждому отдельному человеку и его жизни. Ошибка "бытовиков" не в том, что они придают исключительное значение внешним формам жизни. В этом они правы против всех тех псевдо-духоносцев, одинаково религиозных и культурных, которые одержимы тем, чтобы прорваться к содержанию помимо формы или путем ее разрушения и разложения (сюрреализм, беспредметная живопись, автоматическое письмо, "харизматики" всех оттенков). Их ошибка в манихейской абсолютизации одной формы, в превращении ее в идол и тем самым в отрицание ее "отнесенности" к другому. "Проходит образ мира сего" - это значит не то, что этот образ плох или не нужен, что можно вообще обойтись без "образа" - формы, ритма и т.д., что христианство уводит в какую-то "безбытность", а то, что этот образ во Христе стал "проходящим", динамическим, "отнесенным", открытым. Что, десакрализуя быт (язычество), христианство сделало возможным все сделать "бытом" в высшем смысле этого слова, все сделать "образом". И только в ту меру, в какую он "проходит", то есть сам себя все время "относит" к тому, что за ним, над ним, впереди, - он и становится действительно "образом". А для того, чтобы этот опыт ("проходит образ мира сего") стал возможным и реальным, нужно, чтобы в этом мире был дан также и опыт того самого, к чему все "отнесено" и относится, что через все "просвечивает" и всему дает смысл, красоту, глубину и ценность: опыт Царства Божия, таинством которого является Евхаристия. (Не одно только "преложение даров", а та Литургия, которая и являет Царство Божие и исполняется в приобщении за трапезой Христовой в Его Царствии). Церковь оставлена в мире, чтобы совершать Евхаристию и спасать человека, восстанавливая его евхаристичность. Но Евхаристия невозможна без Церкви, то есть без общины, знающей свое уникальное, ни к чему в мире не сводимое назначение - быть любовью, истиной, верой и миссией, всем тем, что исполняется и явлено в Евхаристии, или еще короче - быть Телом Христовым. Евхаристия "объясняет" Церковь как общину (любовь ко Христу и любовь во Христа), как истину (кто Христос? - единственный вопрос всего богословия) и как миссию (обращение всех и каждого ко Христу). Другого назначения, другой цели у Церкви нет, нет своей, отдельной от мира - "религиозной жизни". Иначе она сама делается "идолом". Она есть дом, из которого каждый уходит "на работу" и куда каждый возвращается с радостью, чтобы дома найти саму жизнь, само счастье, саму радость, куда каждый приносит плоды своего труда и где все претворяется в праздник, свободу и полноту. Но именно наличие, опыт этого дома - уже вневременного, неизменного, уже пронизанного вечностью, уже только вечность и являющего, - только это наличие может дать и смысл, и ценность всему в жизни, все в ней к этому опыту "отнести" и им как бы наполнить. "Проходит образ мира сего". Но только "проходя" и становится мир и все в нем, наконец, самим собой: даром Божиим, счастьем приобщения к тому содержанию, формой, образом которого он является.

1 Непременное, обязательное условие (лат.).



Четверг, 16 октября 1975

Кончина вчера вечером Сони Лопухиной.

Работа над Солженицыным. Удивительно, как, по мере писания, у меня всегда мучительно медленного, углубляется, да и попросту меняется та первоначальная "интуиция", с которой все началось. Казалось, хотел написать одно, а пишешь если не совсем другое, то все же что-то неизмеримо - для себя хотя бы - более глубокое и - опять-таки для себя - удовлетворительное…

Мне [прислали] только что вышедшего солженицынского "Ленина в Цюрихе". Вспоминаю мой разговор с С.[олженицыным] - "Я сам - Ленин…".

Статья, которую я пишу, привела меня к убеждению, что в старообрядчестве или, вернее, в странной одержимости С.[олженицына] старообрядчеством нужно искать ключ если не ко всему его творчеству, то во всяком случае ко многому в нем - и прежде всего к интуиции и восприятию его главного "героя", то есть России.

Но это не просто увлечение "стариной", не романтическое притяжение к "древности". Тут все гораздо глубже и, может быть, даже духовно страшнее. Солженицын, мне кажется, предельно одинокий человек. Каждая связь, каждое сближение его очень быстро начинает тяготить, раздражать, он рвет их с какой-то злой радостью. Он один - с Россией, но потому и Россия, с которой он наедине, не может быть ничьей. Он выбирает ту, которой в буквальном смысле нет, которая, как и он, была изгнана из России, отчуждена от нее, но которая, поэтому, может быть всецело его, солженицынской Россией, которую он один - без никого - может и должен воскресить. Россия оборвалась в крови и "гарях" старообрядчества и Россия начинается снова с него, Солженицына. Это предельное, небывалое сочетание радикального "антиисторизма" со столь же радикальной верой в собственную "историчность"… Толстой переписывал Евангелие, Солженицын "переписывает" Россию.

Пятница, 17 октября 1975

Читаю с захватывающим интересом солженицынского "Ленина в Цюрихе". Напор, ритм, бесконечный, какой-то торжествующий талант в каждой строчке, действительно нельзя оторваться. Но тут же почти с каким-то мистическим ужасом вспоминаю слова Солженицына - мне, в прошлом году, в Цюрихе - о том, что он, Солженицын, в романе - не только Саня, не только Воротынцев, но прежде всего - сам Ленин. Это описание изнутри потому так потрясающе живо, что это "изнутри" - самого Солженицына. Читая, отмечаю карандашом места - об отношении к людям (и как они должны выпадать из жизни, когда исполнили свою функцию), о времени, о целеустремленности и буквально ахаю… Эта книга написана "близнецом", и написана с каким-то трагическим восхищением. Одиночество и "ярость" Ленина. Одиночество и "ярость" Солженицына. Борьба как содержание - единственное! - всей жизни. Безостановочное обращение к врагу. Безбытность. Порабощенность своей судьбой, своим делом. Подчиненность тактики - стратегии. Тональность души… Повторяю - страшно…

Вчера вечером - на панихиде по Соне Лопухиной в Наяке. Может быть, потому, что я всегда чувствую себя не по себе, self-conscious1, отчужденно - в карловацкой церкви (священник и диакон даже не кланяются…), но отчуждение чувствую по отношению ко всему типично русскому "уюту" храма, к русскому благочестию, в котором мне всегда чудится какое-то тупое самодовольство, полное отсутствие какого бы то ни было беспокойства, вопрошания, сомнения. И служат, и поют хорошо, ничего не скажешь. Но чувство такое, что так же хорошо, с такой же твердокаменной уверенностью и убежденностью в своей "правоте" пели бы что угодно, только бы было это "традиционно". Вынь одно слово, один жест - и рухнет все, не останется ничего. Русский либо принимает, как раб, либо, как раб же, отвергает. Слепо, тупо и потому "идолопоклоннически". После панихиды священник объявляет: "Завтра вечером - заупокойная вечерня(?), заупокойная утреня(?) и после, конечно, панихида…" Вот поди спроси его - в чем смысл этого нагромождения, чем панихида отличается от "заупокойной" утрени и что такое "заупокойная вечерня", и он не поймет, в чем вопрос, и, главное, в нем увидит сразу же "ниспровержение" устоев. Нет - все должно быть массивно, слепо, "по чину", в этом успокоительное действие религии. Стоишь в каком-то одиночестве с чувством: если бы "раскрылось" в своем смысле хоть одно слово всего этого, "все это" эти же люди с ужасом отвергли бы. Вот почему так боялись старообрядцы "книжной справы": в сущности, от безверия. В расколе - меньше всего Христа. Чтобы найти Христа, русский человек выходит из Церкви в "секту", но очень скоро и ее превращает в "старообрядчество"… Скажут: но это от неустранимого "социального" характера религии. Конечно - и неустранимого, и в глубине своем и положительного. Однако именно для того, чтобы это "социальное" не утопило в себе религии, в центре Церкви оставлена Евхаристия, весь смысл которой в том, чтобы все время все изнутри взрывать - относя не просто к "трансцендентному", его-то сколько угодно и в "социальном", а ко Христу и Его Царству. А потому не случайно, конечно, и то, что для того, чтобы ее обезвредить, ее сначала свели к личному освящению и подчинили личному благочестию, а потом отделили даже и от этого благочестия.

1 неуверенно, смущенно (англ.).

Понедельник, 20 октября 1975

Кончил в субботу "Ленина в Цюрихе" и не могу отделаться от впечатления, что Солженицын захвачен - не ленинизмом, конечно, а ленинством, то есть целостностью и эффективностью ленинского "метода"…

В пятницу вечером у Трубецких в Syosset'e с Губяками - уютно, семейно и весело.

В субботу - отпевание Сони [Лопухиной]. Мучительная длина службы, мучительная именно "буквоедством" и аритмичностью… Все без исключения "паки и паки"…, все "выпеванье" и "вычитыванье". Очень светлая проповедь о.Виктора Потапова.

Потом тревога по поводу Миши Бутенева: в госпиталь Lawrence, опасение инфаркта. Но все обходится благополучно.

Вечером в субботу же ужин у Peter'a Berger'a, в Бруклине. Robert Nesbith… Знакомая уже мне атмосфера американской интеллектуальной элиты, только на этот раз - "консервативной".

Вчера весь день дома: скрипты, а потом "антистарообрядческая" статья о солженицынском "Письме из Америки".

Три дня бури, проливных дождей, низкого серого неба.





Вторник, 23 марта 1976

Вчера писал скрипты для "Свободы" - о Вербном Воскресенье. В сущности хотелось бы до смерти написать: "Страстная. Пасха. Пятидесятница". "Богородица", "Литургия смерти", "Рождество и Богоявление". Так был бы обнят, покрыт весь круг. Я знаю цену писаниям, но знаю и то, что мой подход к литургическому преданию сейчас, во всяком случае, только мой и, следовательно, я должен "исповедать" его.

Вопрос всякой жизни: как с достоверностью разобраться, что в ней - от Бога, как послушание Ему ("чего хочет от меня Бог…") и что - от "мира сего" (и того, кто за ним). Вопрос о призвании. Моя жизнь сложилась как жизнь "церковного деятеля". Но именно этой жизнью я всегда бесконечно тяготился и с каждым годом тягочусь все больше. От слабости это или же от того, что подлинное "призвание" мое в другом? Только в постоянном присутствии во мне этого вопроса - мое мучение. Я живу действительно двойной жизнью, причем одна как бы все время съедает другую. Так вот - хочет ли этого Бог? В этом ли "условия" моего спасения? Всякий раз, что я ставлю себе этот вопрос, - ответ не приходит. И это на 55-м году жизни!





Четверг, 28 апреля 1977

В связи с очередным "семинарским кризисом" думаю: почему так часто люди так очевидно разрушают свою собственную жизнь, вредят себе, словно ими владеет какой-то amor fati? Казалось бы, простой эгоизм и инстинкт самосохранения должен был бы предостеречь их от этого, но нет, даже инстинкт этот перестает действовать. Действительно, налицо какая-то одержимость, реальная разрушительность страсти. Страсть же эта - "Я", то есть гордыня. Она "ангела света" превратила в диавола, она и сейчас, в сущности, одна, имеет власть губить людей. Поэтому все, что так или иначе, хоть в микроскопической дозе, причастно гордыне, причастно в ту же меру и диаволу и диавольщине. Поэтому и религия есть нарочитое поле действия диавольских сил. Все, абсолютно все в религии двусмысленно, и эту двусмысленность прояснить может только смирение, и потому на стяжание смирения направлена или должна быть направлена вся "духовная жизнь". Признаки смирения: радость. Гордыня исключает радость. Далее: простота, то есть отсутствие "оборота на себя". И, наконец, доверие - как основная установка в жизни, по отношению ко всему (это - "чистота сердца", в которой человек "узрит Бога"2). При знаки гордыни, соответственно, - безрадостность, сложность и страх... Все это можно проверить ежедневно, ежечасно - и следя за собой, и вглядываясь в окружающую нас жизнь.

И страшно думать, что в каком-то смысле гордыней по-настоящему живет и Церковь: "права Церквей", "права Вселенского Престола", "достоинство" Русской Церкви и т.д. и разлив безрадостной, усложненной и страхом пронизанной "духовности". И вот это постоянное "саморазрушение". Мы все защищаем какую-то "истину", все боремся с чем-то и за что-то, не понимая, что Истина является и побеждает только там, где живет: "Смири себя, зрак раба приим..." [Флп.2:7.], где есть освобождающие радость и простота, где сияет Божественной красотой смирение, в котором являет нам Себя Бог: и в творении, и в спасении...

Как этим самому жить? Как в этом других убедить?





Пятница, 29 апреля 1977

Лекция сегодня о воскресеньях "после Пасхи" (Фома, Жены Мироносицы, Расслабленный, Самарянка, Слепой), о смысле этих евангельских чтений и всего этого времени Пятидесятницы как ответа на вопрос: в чем та новая жизнь новой твари, которую получили мы в крещальном "спогребении Христу" на Пасху? С одной стороны, это время радости, причастия новой, воскресшей жизни, невечернему дню (каждое воскресенье, "длящееся" литургически всю неделю). С другой - раскрытия того, как этой жизнью жить в "мире сем" и в его ветхом времени... Доходит ли этот "message" до кого-нибудь?.. Не уверен.

Вчера длинный разговор с о.П.Лазором, которого я уговариваю принять место Dean of Students1. Этим человеком можно действительно любоваться... Только бы вышло!

Продолжаю вчерашнее - о гордыне, о "самости" как источнике греха, как о содержании греха и его разрушительной, смертоносной силе. Думал сего дня о связи гордыни с плотью и похотью. Похоть - это, в сущности, та же "самость", та же гордыня, обращение тела на себя, на свое самоутверждение и самоуслаждение. Поэтому и подлинное смирение невозможно без победы над плотью и состоит, в конце концов, в одухотворении тела. Важна, однако, именно эта связь: "борьба с плотью" может стать, легко становится сама - гордыней и источником гордыни, если не укоренена она в стяжании смирения и не направлена на него. Аскетика может быть "блажением в себя, а не в Бога". И тут те же признаки: аскетика светлая - радостная, простая и доверчивая. Аскетика ложная обязательно "живет" гнушением плотью, миром, жизнью, питается "презрением", причастна дьявольской хуле на творение. Такому аскету во всем чудится грех, соблазн, опасность, тогда как победа над плотью никогда не превращается в отвращение, всегда приводит к "простому оку" - "Аще око твое просто будет и все тело твое светло будет..."2.

1 проректора (англ.).
2 Мф.6:22; Лк.11:34.







Среда, 4 мая 1977

Преполовение Пятидесятницы. Ранняя Литургия, которую служим втроем: я, Fr.D.Wessel, Fr.L.Papazian и Алеша Виноградов. Утро - записанием писем иприемом студентов всеминарии...

Leautaud: "Tout peut s'exprimer clairement, et ne pas savoir etre clair est une inferiorite, ou s'appliquer a ne pas 1'etre ou s'en faire un merite, est pure sottise" (XII, 86)1.

Письма - от греческого архимандрита из монастыря Пендели с просьбой разрешить перевод моего "Great Lent"2 на греческий язык; от некоей Irene Hoening из Мюнхена с той же просьбой, но на немецкий язык. Она пишет:

".. .your books, concise, "simple" in the beautiful way of being represented by a person who knows his matter so well that he is able to offer it so clearly that it sounds simple and not complicated - your books would fill the vast gap which is felt here..."3.

Что греха таить - всегда приятно, когда хвалят. Но в данном случае меня радует, за что меня хвалят: вот эта самая "simplicity"4. Меня радует, что мои книги доходят до "простых верующих", даже если этих последних мало.

К чему я "призван"? Читать лекции, проповедовать, может быть, писать - как продолжение лекций и проповеди (не "research"5).

К чему я не призван? К "духовному руководству". К "научному руководству". К "духовным разговорам". К "воспитанию", к "обсуждениям".

По отношению к "не" - вопрос: не призван или же убегаю от чего-то - по равнодушию, по лени, по отсутствию усилия? Думаю, думаю, и вот мне кажется - может быть, только кажется! - что нет, не по равнодушию к людям. Напротив, меня скорее интересует "личность" в ее единственности и неповторимости, во всяком случае, гораздо больше, чем в социальном выражении. Значит, скорее, по недоверию ко всей этой области - "руководства", по неуверенности, что она вообще нужна, оправдана, полезна. По отношению к себе, к своей жизни я твердо знаю, что никогда не был никем "руководим" в этом специфическом смысле. Это совсем не значит, что не испытал влияний. Напротив, я так хорошо знаю, сколь многим я обязан, и всю степень благодарности им: о.Савва Шимкевич еще в корпусные годы, о.Киприан [Керн] да и почти все профессора Института, Вейдле, ген. Римский-Корсаков, митрополит Евлогий - и еще сколько бы имен я мог назвать. Но никогда, ни разу за всю мою жизнь я не испытал ни малейшей потребности с кем бы то ни было "поговорить" о себе, о своих "проблемах", попросить "духовного руководства", "заняться мною". А если такие попытки делались извне, то я от них с ужасом убегал. Все те, кто повлиял на меня и кому я действительно и до бесконечности благодарен, повлияли тем, что давали мне, вольно или невольно, свое, тем, что я изнутри любовался ими. И чем больше любовался, тем менее испытывал потребность в каком-то специфически "личном" общении, личном "руководстве". Та истина, то видение, тот образ доброты, что я получал от них, и были их руководством, их влиянием, помощью и т.д., и это уж было моим делом применить все это к моей жизни, к моим "проблемам"... Мне всегда казалось, что спасение не в обращенности на себя, а в освобождении от себя через обращенность к реальному, к Богу, миру и т.д. И по правде сказать, и вокруг себя я никогда не видел убедительных примеров успеха всех этих духовных руководств. Я видел массу кликуш обоего пола, ненасытных в самоизлияниях всевозможным старцам и "духовникам", но не видел их улучшения. Напротив. Да и в самом христианстве, и прежде всего в образе Христа, я не вижу базы для "душепопечения" в том смысле, в каком слово это смакуют любители "духовного руководства". Не знаю. Может быть, я не вижу чего-то, очевидного другим, не вижу и не чувствую. Зато иногда с особой силой чувствую, что то, что других привлекает в Церкви, в христианстве и т.д., мне чуждо, а то, что меня интересует, захватывает, радует и убеждает, - то чуждо столь многим вокруг меня.

1 Леото: "Все может быть выражено ясно, и не уметь ясно выражаться - признак неполно ценности, а выражаться неясно намеренно или ставить это в заслугу - глупость" (фр.).
2 "Великого Поста" (англ.).
3 "...Ваши книги, емкие, "простые" в том прекрасном смысле, что написаны человеком, знающим свой предмет настолько хорошо, что может представить его так, чтобы он показался простым и не сложным, - Ваши книги заполнили бы тот пробел, который существует здесь..." (англ.).
4 "простота" (англ.).
5 "исследование" (англ.).







Пятница, 30 сентября 1977

Вчера ночью, туша электрическую лампу и будучи очень близко от нее, был на секунду как бы ослеплен ею, так что в наступившей тьме ничего не видел - а на деле свет шел из соседних комнат... Подумал: так вот и человек. Он видел Бога, видел Его свет, и именно потому так черна для него тьма, наступившая после разрыва с Богом. И в этой тьме он ощупью ищет, учится понимать, разгадывать непонятный свет, все еще видимый, ощутимый... Это и есть "наука", "культура", "философия". Усилия впотьмах.

Вчера Сережа сказал нам, что его перевод в Южную Африку окончательно решен. Горе Л.

Разговор сегодня утром с Л. о том напряжении, в котором всем нам приходится жить - в школе, в семинарии, повсюду, об утомлении от этого напряжения. Мое убеждение в том, что коренная ошибка здесь - это вера современного человека, что благодаря "технологии" (телефон, xerox и т.д.) он может "уложить" во время гораздо больше, чем раньше, тогда как это невозможно. И вот - он раб собственной своей, в геометрической прогрессии растущей, "занятости". Необходимость ритма, отрешенности, "медленности"... Почему студенты не "воспринимают" то, что им "преподается"? Потому что они не имеют времени "осознать", то есть вернуться к тому, что слышали, дать ему по-настоящему войти. Современный студент "регистрирует" знание, но не принимает его. И потому оно в нем ничего не "производит". Подобно тому как сильный ливень неизмеримо бесполезнее в засуху, чем мелкий "обложной" дождичек... А мы все все время под грохочущим ливнем - "информации", "знаний", "обсуждений" и т.д. И все это обтекает нас, ничуть не задерживаясь, выпираемое сразу же следующей лавиной.

….



Пятница, 2 марта 1979

Я не знаю, сколько людей чувствуют безмерность "человеческой комедии", разыгрывающейся сейчас в мире, которую мы можем преудобно созерцать каждый вечер по телевидению. Если бы не было повсюду гибели людей, умирающих неизвестно за что, нужно было бы только хохотать, то есть решительно отказываться принимать всерьез эту низкопробную, грубую игру и клоунов* с таким чувством собственной "миссии" ее играющих. Вчера вечером опять этот трагикомический Хомейни, опять эти безумные толпы и вещания об "Исламской республике"... Опять улыбающиеся Картер и Бегин. Опять эти несчастные азиаты, быстро-быстро стреляющие из пулеметов друг в друга. А Запад - это одна сплошная "забастовка"... И если вдуматься глубже, то смысл происходящего раскрывается, мне кажется, прежде всего во всеобщем отказе от той экономической "редукции", к которой принудили современного человека обе идеологии - и "левая", и "правая".

"Прогресс" довел человека до желания жить, но не сказал и не может сказать ему, в чем и для чего жизнь. Отсюда безумное принятие людьми "идей", эрзаца смысла жизни, борьбы - неизвестно за что, но полезной тем, что можно не думать, не углубляться...





Четверг, 8 ноября 1979

Унижение Америки фанатиком Хомейни: захват американского посольства и шестьдесят заложников в Тегеране... Я переживаю это как позор белого человека, роющего могилу себе и всей нашей западной цивилизации. Европа молчит - боясь потерять персидскую нефть... А ведь, если отбросить всю современную, идиотскую риторику, - общее действие просто "цивилизованных" стран могло бы прекратить, и быстро, это кошмарное варварство. Но эти "цивилизованные" страны не столько не могут, сколько, прежде всего, не хотят. Они боятся, стоят на коленях и дрожат. И от всего этого тошнит... До чего мы дожили! Америка буквально бессильна защитить шестьдесят американских граждан... в Персии... А ошибки! Сначала безудержная поддержка шаха, потом "левые" восторги по поводу "исламской революции", и теперь - разбитое корыто...

"Спор о России". Этот спор есть, прежде всего, спор о Западе, об отношении России к Западу. С одной стороны, налицо - все более интенсивным становящийся припадок антизападничества. Мы хотим свободы, но не западной, хотим законности, но не западной, хотим "народоправства", но не западного... Все это старо, как мир, - поздние славянофилы, Данилевский, евразийцы, Бердяев и вот теперь - Солженицын. Между всеми этими "антизападниками" масса различий и даже - глубоких. Но одно их всех соединяет: убеждение в разложении, если не смерти, Запада, причем источником этого разложения считается как раз западное понимание свободы. Второе обвинение, предъявляемое Западу, - это его "левизна": с Запада пришел марксизм... Третье: нечувствие, непонимание русской драмы... Со всеми этими обвинениями можно спорить, но они, так сказать, реальны, то есть обращены на нечто существующее. С ними, опять-таки с оговорками, согласны многие и на Западе. И, в конце концов, нельзя оспаривать того, что Запад действительно переживает глубокий кризис. Гораздо сложнее обстоит дело с положительной программой этого течения: что оно хочет для России, как представляет себе этот, свободный от западного, свой, чисто русский идеал государственного устройства, общества и т.д. Здесь нет ни ясности, ни согласия, ни даже просто убедительного образа. Русская "авторитарная" идея - власти? Но в чем же она реально состоит? Не права, а обязанности? Народ как соборная личность. "Духовные запросы"... Что все это значит? Все это, в ту или иную меру, в довершение всего увенчивается ссылкой на "религиозное" и "христианское" вдохновение этого идеала. Но при этом ни у кого из этих идеологов "христианской" России не замечается никакого интереса к сущности христианства, кроме как пронизанности русского "национального быта" христианскими символами и обычаями. России нужно Православие - но, пожалуйста, не говорите нам об его содержании, нам не нужно богословских умствований... Вот "данные проблемы". В них ничего нового, и в этом, может быть, самое страшное.

Пятница, 9 ноября 1979

Нарастающая агония тегеранских заложников. Вчера почти все семичасовые новости - об этом. На Картере - лица нет... Манифестации по всей Америке. Но что можно сделать? И если бы этот Хомейни был попросту варваром - каким был, например, Иди Амин. Здесь - ужас, дьявольщина религиозного фанатизма... Урок всем сладким проповедникам сближения с Исламом. Будто вся история его не была историей резни - в буквальном смысле этого слова. А жизнь продолжается: лица заложников с завязанными глазами сменяются в телевизоре рекламами бюстгальтеров и апельсинового сока и вечером все стадионы в Америке будут полны.





Четверг, 20 декабря 1979

"Тихое и безмолвное житие" - это вершина ума, мудрости, радости и, я бы сказал (не знаю, как сказать лучше), - "интересности". Смирение - это не та пришибленность плюс ханжество, чем она стала в церковном "стиле", это царская и царственная добродетель, ибо подлинное смирение - именно от мудрости, от знания, от прикосновения к "жизни преизбыточествующей"... Я все чаще думаю, что не ученые и елейные книги об "аскетическом богословии" нужны сейчас миру, а некий смиренный, божественный юмор. Если бы мир расхохотался на отовсюду лезущее бородатое лицо Хомейни и на толпу "студентов", вот уже год, потрясая кулаками, вопящих лозунги; если бы понял, до чего глупы и смешны слова "народ", "революция", "история" и т.д., то... Я не знаю, что было бы, но этот смех - и это я знаю - был бы умнее и, по всей вероятности, продуктивнее, чем умопомрачительные в своей серьезности разборы каждогослова, "изреченного" Миттераном и ему подобными... Специфические области глупости: "политика", "религия", "проблематика воспитания", "социология", "психология". Это компресс глупости на человечестве.





Пятница, 5 декабря 1980

Не могу оторваться от книги Чуковской, от этой поразительной "записи" живой Ахматовой, от всего этого ужаса, позора, страдания. И все же все время как бы спрашиваю себя: да как все-таки мог этот ужас длиться так долго? Откуда столько подлости, страха, ненависти? Откуда это "палачество"? До - во время - и после Сталина. Вот что, между прочим, меня поражает: отрыв всей этой до предела утонченной элиты от "народа". 99% русского народа не имели - и, наверное, не имеют и сейчас - никакого отношения к ней. Необычайная хрупкость, оранжерейность русской культуры. Писатели в России гибли и гибнут, как птенцы, выпавшие из теплого гнезда. Когда читаешь о французских писателях, например, чувствуешь их защищенность - не "народом", конечно, а самой культурой. У меня впечатление такое, что в России всегда много отличных писателей, поэтов и т.д., но при этом нет "культуры" как элемента, в котором они могут жить и дышать. Выкорчевывая, уничтожая писателей, власть - любая власть - делает это не потому, что боится их, - ну чем был опасен Мандельштам для Сталина? - а потому, что чувствует их абсолютную инородность и за нее их ненавидит. Но то же самое и в эмиграции, и в Церкви. Все и всюду мерится по "низу", это какая-то утробная ненависть к "высшему". Выносят только штампы: священника, поэта (общедоступного, "своего"...). Отойди от штампа, и ты - враг... На культуру, на качество очень мало "клиентов". Нет спроса, и предложение поэтому оказывается отвергнутым...

Вот читаешь об Ахматовой, как годами исправляла, оттачивала она - несмотря на все ужасы - свою "Поэму без героя". И с каким отвращением думаешь о своей "работе", обо всем написанном, всегда в спешке, всегда приблизительно, всегда на "фру-фру", и становится бесконечно грустно. Все случайно - и именно грустно думать об этом в шестьдесят лет...

Всякий "микрокосм" (например, семинария) соткан из тех же страстишек, амбиций, зависти, страха, что и "макрокосм" - то есть человеческое общество в целом. Во всяком есть - потенциально - и аятолла Хомейни, и Сталин, и Смердяков и т.д. "Развитие" их ограничено только одним: отсутствием у них власти. Страшна в мире, страшна для человека только власть. И в ограничении ее, в сущности, единственная заслуга, а также и призвание скучнейшей во всех других отношениях демократии.

Ахматова:

Ржавеет золото и истлевает сталь,
Крошится мрамор. К смерти все готово.
Всего прочнее на земле печаль
И долговечней - царственное слово.

Боже мой, до чего это прекрасно!

Трудность, поистине уникальность христианства в том, что оно обращено к личности, но дарует ей как ее исполнение - Церковь. Личность, не принимающая Церкви, извращает христианство, претворяя его в духовный нарциссизм и эгоизм. Церковь, не принимающая личности, извращает христианство, снижая его до "толпы", до "массовой религии". В такой Церкви личность заменена благочестивым штампом ("церковный человек"), а в такой личности Церковь, в лучшем случае, воспринимается как раздаятельница "духовного питания". Эта путаница, соблазн, искушение и обман - вечные, но в наши дни они особенно ясны. С одной стороны - поиски "личной духовности", а с другой - какой-то "церковной активности", Церкви как активности, как "коллектива". Отражение двух сопряженных одна с другой современных болезней: индивидуализма и коллективизма. Тайна христианства: "внутри себя собор со всеми держать". Но именно внутри себя, а не в религиозном коллективизме.

Нужно всегда помнить, что в категориях "мира сего" христианство не может не быть парадоксальным, и там, где этого парадокса нет, оно в чем-то ущерблено и подменено. Сочетание личности и Церкви - один из таких основоположных парадоксов.





Вторник, 20 января 1981

Вчера весь день suspense в эпилоге дела заложников. Выпустят их или не выпустят до инаугурации Рейгана? Отвращение от Ирана, от варварства всей этой истории, в которую все эти кошмарные бородачи вмешивают Бога.

Две монашки ушли из монастыря А (восемь монахинь), приехали в общину Б и отправились дальше, чтобы пытаться создать общину В. И так все время. Всюду "скиты Преображения", и скоро в каждом из них будет по одному монашествующему лицу, а этих последних будет ровно столько, сколько "скитов". Мне все чаще кажется, что "возродить" монашество (о котором все с упоением говорят) или хотя бы пытаться возрождать его можно, только предварительно ликвидировав монашеский "институт", то есть весь этот водевиль клобуков, мантий, стилизаций и т.д. Если бы я был "старцем", то я бы сказал кандидату, [кандидат]ке, "взыскующим иночества", примерно следующее:


- поступи на службу, по возможности самую простую, без "творчества" (в банк к окошечку, например);
- работая, молись и "стяжай" внутренний мир, не злобствуй, не "ищи своего" (прав, справедливости и т.д.). Воспринимай каждого (сослуживца, клиента) как посланных, молись за них;
- за вычетом платы за самую скромную квартиру и самую скромную пищу - отдавай свои деньги бедным, но именно бедным, личностям, а не "фондам помощи";
- ходи всегда в одну и ту же церковь и там старайся помочь реально (не лекциями о духовной жизни или иконах, не "учительством", а "тряпочкой" - ср. преп. Серафим Саровский). Этого служения держись и будь - церковно - в полном послушании у настоятеля;
- на служенье не напрашивайся, не печалься о том, что не "использованы твои таланты", помогай, служи в том, что нужно, а не там, где ты считаешь нужным;
- читай и учись в меру сил - но читай не только "монашескую литературу", а шире (этот пункт требует уточнения);
- если друзья и знакомые зовут в гости, потому что они близки тебе, иди - но с "рассуждением", и не часто. Нигде не оставайся больше полутора, двух часов. После этого самая дружеская атмосфера - вредна;
- одевайся абсолютно как все, но скромно. И без "видимых" знаков обособления в "духовную жизнь";
- будь всегда прост, светел, весел. Не учи. Избегай как огня "духовных разговоров" и всяческой религиозной и церковной болтовни. Если так будешь поступать - все окажется на пользу...
- не ищи себе "духовного старца" или "руководителя". Если он нужен, его пошлет Бог, и пошлет, когда нужно;
- прослужив и проработав таким образом десять лет - никак не меньше, спроси у Бога, продолжать ли так жить или нужна какая-нибудь перемена. И жди ответа: он придет - и признаками его будут "радость и мир в Духе Святом".







Великий вторник, 21 апреля 1981

Что потеряло христианство, прежде чем "отшатнулся" от него им вскормленный мир и начал свой суд над христианской верой? Оно потеряло радость, но опять-таки не радость "природную" (как и природную любовь), не радость-оптимизм, не радость от земного счастья, а ту Божию радость, о которой Христос сказал, что ее никто не отнимет от нас. Только эта радость знает, что любовь Божия к человеку и миру не жестокая, знает же потому, что сама от того "абсолютного" счастья, для которого создал нас Бог. Христианство (не Церковь в своей мистической глубине) потеряло свое эсхатологическое измерение, обернулось к миру как "закон", "суд", "искупление", "мздовоздаяние", как религия "загробного мира", в пределе - запретило "радость" и осудило "счастье". И тут нет различия между Римом и Кальвином, мир восстал против христианства во имя земного "счастья" - и все его вдохновение, вся его мечта - утопии, идеологии и т.п. - нужно ли доказывать это? - в сущности своей суть "земная эсхатология". Парадокс истории христианства: перестав быть "эсхатологичным", оно сделало "эсхатологичным" - мир! Ибо, horribile dictu1, прав Набоков: "мир создан [в день отдыха]"2 ("и хочется благодарить, да некого"). Мир создан Счастьем и для счастья, и об этом счастье все в нем "вещает", все к нему призывает, все о нем свидетельствует самой своей "хрупкостью". В падшем, утерявшем счастье, но о нем тоскующем, им - несмотря на все - живущем мире христианство открыло и даровало счастье, его во Христе как "радость" исполнило. И потом само же "закрыло". И тогда мир возненавидел христианство (именно - христианский мир) и вернулся к своему "счастью". Но, уже отравленный неслыханным обещанием абсолютного счастья, стал его строить, к нему "прогрессировать", ему - будущему - подчинять настоящее... И вот теперь, замыкая этот круг, само христианство, чтобы завоевать себе обратно свое место в мире и в истории, принимает эту земную эсхатологию, начинает уверять себя и других, что именно к этому земному счастью оно всегда на деле и стремилось и что ни о чем другом не учили ни Христос, ни Церковь.

Оно расколото на "консерваторов" (тоскующих по религии закона и мздовоздаяния, которую они-то и создали) и "прогрессистов" (служащих будущему счастью на земле), но вот что любопытно: и те и другие ничто так не ненавидят, как призыв к радости, как напоминание о той "радости великой", с возвещения и дарования которой начинается Евангелие, которой христианство живет (радуйтесь, радуйтесь о Господе и паки реку - радуйтесь!) и которой (а не награды) оно чает. Одни говорят: "Как можно радоваться, когда миллионы людей страдают! Нужно "служить миру"..." Другие говорят: "Как можно радоваться в этом мире, во зле лежащем?" Не понимают, что если на какую-то минуту (длящуюся, тайно и подспудно, в святых) Церковь победила мир, то победила только Радостью и Счастьем.

Тупик мира со своим "прогрессом". Тупик религии с ее "законом" и терапевтикой. Из обоих этих тупиков вывел нас Христос. И это вечно празднует Церковь, и этого столь же вечно не хотят и потому не слышат люди.

...не ктому в земный Иерусалим,
за еже страдати,
но восхожду ко Отцу Моему
и Отцу вашему,
и Богу Моему,
и Богу вашему,
и совозвышу вас
в горний Иерусалим,
в Царство Небесное...!


1 страшно сказать (лат.).
2 Из книги "Другие берега", гл.14.


Великий четверг, 23 апреля 1981

Христианство прекрасно. Но именно потому, что оно прекрасно, совершенно, полно, истинно, - приятие его и есть прежде всего приятие этой прекрасности, то есть полноты, Божественного совершенства. Между тем сами христиане, в истории, "раздробили" его, стали и сами воспринимать его, и другим предлагать - "по частям", и по частям, часто не отнесенным к целому. Учение о том, о сем, доктрина того, сего... Но в этом раздробленном виде оно теряет главное, ибо только в том, чтобы приобщить нас к главному, - смысл каждой "части".


Полный текст дневников:

http://www.krotov.info/libr_min/25_sh/shme/man_41.htm

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить